?

Log in

No account? Create an account

Беседа с Николаем Никогосяном
У меня свои доводы
galkoval
2e982f65432588c32a492f05619f3935_L

Гоар Рштуни. Беседа с народным художником СССР, скульптором Николаем Никогосяном:

«Я видел много патриархов. Алексия, Кирилла, Чорекчяна, Гарегина Первого, Вазгена Первого. Но ни одного из них не могу сравнить с нашим Вазгеном. Это был очень нежный и трогательный человек».

Художник, ваятель, Народный художник Армянской ССР, заслуженный художник РСФСР, народный художник СССР. Лауреат Государственной премии СССР. Действительный член Академии художеств России. Работы хранятся во многих музеях и частных коллекциях России и за рубежом.

– Николай Багратович, расскажите немного о Вазгене Первом, вы же несколько его скульптурных портретов выполнили...

С первого дня до самой смерти мы были друзьями. Смотрите, не вырывайте куски, каждое слово о нём – бесценно.
Я сначала пр Аветика Исаакяна скажу, они тоже были такие друзья! Антарам Агаронян, была такая пианистка из Аргентины, Исаакян её поцеловал. Дело было так...
А давайте, сначала про Вазгена, потом про Варпета тоже, ведь вы с ним часто встречались.
Я делал скульптуру Вазгена Первого, но этот КГБ всё время мешал мне, Оник Беджанян (скульптор, автор «Мальчика-водоноса» перед садом имени Кирова) даже сбежал от них, во всё нос совали...

Аво пригласил меня пить чай с Веапаром. Я знаком с Аво с 1936 года, делал его скульптуру, у него дома, он тогда на Гнуни жил, сейчас Пушкина. Кажется, дом 36. (Народному художнику СССР скульптору Николаю Никогосян 92 года и он очень-очень давно живёт в Москве...). Исаакян подумал, что к нему приставили агента, который под видом скульптора следит за ним. Бедняга со мной не разговаривал. Всё время молчал. И я не выдержал:
– Думаешь, я шпион? Не забывай, я художник и стану великим художником!
Вылепил я его за девять сеансов. Он подарил мне свою фотографию с надписью: «Хотя ты мучал меня четыре раза, я всё равно люблю хент (сумасшедших) художников».

Потом в Ленинакане шёл конкурс памятников Аветику Исаакяну, Левон Ахвердян сказал, что лучше меня никто не делал скульптурный портрет Аво, и что я должен представить свою работу, он как раз председатель конкурсного совета. Он принял эскиз и я взял первое место. За это я стал лауреатом Госпремии.
Нет, неудивительно, что Никогосян стал вспоминать Аветика Исаакяна... Эти два имени как-то неразрывно были связаны в сознании многих современников. Они были вместе. Даже когда были не рядом. Кто их не любил? Любили все, но они любили и понимали друг друга глубже. В годы Веапара Исаакян очень часто посещал Эчмиадзин... Мало пробыли они вместе в этой жизни. Католикос не только высоко ценил вклад каждого армянина в мировую культуру и в сокровищницу культуры своего народа, но и всегда умел проповедовать своё восхищение бесценными, ниспосланными от Бога талантами, с правом называться истинными патриотами армянского народа.

Несколько строк воспоминаний самого католикоса об Аветике Исаакяне говорят и о месте Исаакяна в сознании армянина, и в табеле ценностей, проповедуемых Патриархом всех армян.
Из воспоминаний Веапара:
…Неуходящая тень Аветика Исаакяна вновь занимает место в зале, трудно не заметить его присутствие.
Веапар вспомнил что-то важное, последние месяцы жизни Варпета, беседы, раздумья и переживания последних дней и, вдруг, улыбнувшись, рассказывает:
– Чуть не забыл об одном примечательном случае, который говорит о месте Варпета среди нас.
Непредвиденной демонстрацией явилось прощание с Исаакяном. Нескончаемый поток людей шёл и шёл и не прекращался. У гроба стояли члены правительства в полном составе, и я стоял в их ряду. Присутствовали все, кто являлось величиной или представлял ценность для национальной культуры. Присутствовали, казалось, все, весь народ пришёл попрощаться и выказать своё уважение и поклонитьсяусопшему. Время шло и уже давно надо было начать похороны.

Наконец, милиции дали указание преградить и остановить людской поток. С большим трудом им удалось это сделать, живой цепью они загородили вход и крышку гроба опустили. Наступило молчание.
В это время раздался крик, разрезавший тишину. Мужчина средних лет, одетый как рабочий, пытался прорвать милицейскую цепь, его не пускали, а он кричал:
Вы не понимаете, это последний армянин, вы хороните последнего армянина!
Один из руководиелей дал знак, чтобы мужчине разрешили подойти к гробу. Тот подошёл, снял головной убор, низко поклонился, и тут же вернулся на своё место.
– Последний армянин! – не переставал повторять он. –Это был последний армянин!
Буквально через несколько дней мне прислали свежий номер «Наири». Большая статья Андраника Исаакяна об Исаакяне была озаглавлена так же, «Последний армянин».
И странно было ощущать, что в те же дни, возможно, в те же часы, простой рабочий в Армении и грамотный человек за границей одинаково назвали уходящего Варпета, одним и тем же словом.
Поэтому старый художник нет-нет, да вернётся к имени Варпета…
– Когда в Ленинграде я отливал памятник Налбандяну, (памятник стоит перед КГБ), в Ереване шутили, что воспевшего свободу поставили как раз перед КГБ,

Не поэтому ли вы Микаэла Налбандяна изобразили в позе «руки назад?

Не мешайте, у меня был огромный бюст Аво. Я отлил бронзу и послал вместе с памятником Налбандяна и бюст Аво в бронзе в Ереван, чтобы потом забрать.
Жена художника, красавица Этери, мягко напоминает, что его попросили про Вазгена Первого рассказывать. На что Никогосян гневно реагирует:
– Не прерывай ниток моей мысль! – (просто удивительно, как за столько лет жизни в России мастер так и продолжает пренебрегать падежами и склонениями русского языка...)
– А в это время внук Авик, внук Аветика Исаакяна, сейчас директор института, выкрадывает бронзового Аво и кладёт в дом-музей, в суд его подать мало! Я на его могилу на кладбище хотел поставить, он мой друг столько лет был! – возмущенно жалуется художник.

Да, я про Веапара сейчас. Нерсес Позебанян (правильно – Позабалян) из Бейрута, сын Акопа, казначея Веапара, должен был стать патриархом, очень хороший человек, всей семьёй приехал в Ереван. Я познакомился с Кнарик, женой, их старшая дочь Мария посвятила себя церкви. Нарисовал портрет младшей дочки, очень красивая, и захотел её за моего брата Людвига. Пошёл сватать, она тут же перекрестилась и отказывается. Вы, говорит, неверующие, часто разводитесь, и почти меня выгнала. Но у меня родители верующие!
– А если Веапар скажет? – я тут же сообразил.
– Ну, это уже голос Бога!
На следующий день я поехал в Эчмиадзин.
– Голя? Что там у тебя, что так рано? – Он меня Голей звал, не мог «Коля» сказать, у них такой язык (западно-армянский литературный язык, некоторые согласные меняют звонкий на глухой и наоборот, прим. автора).
– Есть тут семья, говорю, сын у вас учится. Маркар.
Этери мягко исправляет: Тигран.
Да, Тигран.
– Я его знаю.
– У него младший дочк, хочу за моего брата выдать замуж, они сказали, что только если Веапар скажет.
– Кто у тебя брат? – спрашивает Веапар.
– Хирург, – говорю.

На следующий день пошёл к ним, этим Позабалянам опять, а они тут же засуетились, кофе-мофе, а тогда кофе редко был.
– Что у вас есть? – спрашивают, – они же из капиталистической страны.
– Двухэтажный дом, первый этаж для брата строю.
– А мебель будет? – спрашивают опять.
– Всё будет, не бойтесь!

HisHolinessVazgenI

Веапар на свадьбу послал епископа. Брату я высылал всегда по 200 долларов в месяц, он умер, теперь вдове посылаю. Её братья поехали в Англию, а вдова благословляет меня до сих пор. Отец мой был против, мол, тоненькая, детей не народит, да еще чужой, ахпар из Бейрута. А невестка друг за другом сразу три сына родила!
Однажды Веапар в разговоре сказал, что его мать, которую мы называли Веамайр, хочет в Москву.
– Вазген джан, только ко мне!
У меня квартира тогда в высотке была, 100 метров, шикарная квартира, один месяц его мать жила у меня, а сопровождала и ухаживала за ней сестра моей невестки, Мария. Пела она замечательно, такой голос был, просто божественный! Водили мы потом Веамайр по всяким врачам, показывали.
Как-то Ашот Мндоянц, главный архитектор высотных домов, попросил Марию спеть «Сурб-сурб». Она так пела, что Ашот влюбился и говорит:
– Если она свободна, я женюсь на ней!
Когда я передал Марии этот разговор, она перекрестилась:
– Свят-свят, что я такое не так сделала? – и отказывается, чуть не плачет. Встала на колени и молится. Очень верующая была, как ангел.

Наша Веамайр была очень полной женщиной, однажды целый день искали что-то на её размер, кажется, бельё, не нашли нигде. Ладно, решили из-за границы попросить, чтоб привезли.
Когда Веапар приехал в Москву, я попросил его разрешить скульптуру матери сделать. Подарил ему в бронзе Аво, они очень дружили, два великих человека, поэтому я про Аво рассказываю – художник обиженно посмотрел на жену. – И скульптуру Веамайр подарил, и его самого тоже.
Николай Багратович, ваш Веапар стоит в фойе Геворкян чемарана в св. Эчмиадзине.
Это черный полированный гранит из Швеции.

Однажды Веапар меня спросил:
– Когда твой день рождения?
– Через месяц, я буду в это время в Ереване.
– Тогда собирай родственников и друзей, 16 человек, будут моими гостями.
Он сделал мой день рождения, благословил, там присутствовал мой друг Хачик Искандарян, скульптор, он тоже делал его скульптуру, он всё расскажет тебе, сейчас телефоны дам.

У Никогосяна маленькая смешная, но очень умная собачка. Художник назвал его Гогеном, а жена, красавица-грузинка Этери, зовёт Гоги.
Больше часу хозяин занят не ею, бедный пёсик терпеливо ждёт, затем начинает тихо скулить и заглядывает мне в глаза, мол, хватит тебе, отпусти его, он должен взять меня на колени! Потом жалобно смотрит на жену художника, Этери, скулит погромче, жалуется теперь ей. Но Никогосян неумолим, и продолжает свой рассказ:
– Однажды Веапар мне подарил армянский коньяк, говорит, я благословил его, понемножечку пей и каждый раз вспоминай меня и Бога.

Прошло время, я так и делал. Как-то в Москве встретил своего друга, повёл к себе домой, тогда новую квартиру в высотке получил. Я жене сказал, чтобы что-нибудь сделала, там селёдку, помидоры, картошку. Московский еда.
– Ухай, пить будем, – и хочет этим коньяком чокаться. Я взял и дал ему водку за 3.20, налил ему, мне не жалко, а коньяк отобрал.
– Слушай, говорю, этот коньяк мой католикос благословил, надо только глотками, чтоб Бога вспоминать!
А он ничего не понимает! Говорит, – клопами пахнет твой коньяк, унеси его!
Как-то собрались в Москве, в роскошных палатах Кремля, пышный приём, собрались все известные люди, послы, советники послов, кого только не было... И постепенно вокруг Веапара собрались видные армяне, стоят Айрапет, Спарапет, вардапет, а после того, как я подошёл и поцеловал руку Патриарха армянского, маршал Баграмян воскликнул: И чартарапет! Но я скульптор, ну, маршал, военный человек.

Подобную историю рассказывал Тирайр архиепископ Мартикян, предстоятель Румынской и Болгарской епархий, он вспоминал нечто похожее, когда в той же Москве известная певица Заруи Долуханян пригласила Католикоса на спектакль « Отелло» с участием известных румынских певцов – Карписа Зобяна и Давида Оганесяна. В ложе, которую предоставили Католикосу, сидел также замечательный певец Павел Лисициан. Дирижировал оркестром Александр Мелик-Пашаев. Сам этот факт, что партию Отелло пел Карпис Зобян, румынский армянин, партию Яго исполнял Давид Оганесян, а у пульта стоял Мелик-Пашаев, глубоко взволновал присутствующих гостей. В зале сидели великие армяне – Католикос, Павел Лисициан, а на сцене главные роли исполняли армяне и дирижировал народный артист СССР Александр Мелик-Пашаев...
Николай Багратович внимательно слушает и улыбается.

- А однажды Веапар приехал с патриархом из Великого Дома Киликии и священником из Иерусалима, я их отвёз Ленинград показывать. Я этого патриарха скульптуру сделал. Второй, еще священник был, из Израиля, очень красивый, я бюст сделал, но он взял и исчез. Но был очень красивый, даже за невесткой Аво ухаживал. Я художник, всё замечаю (смеётся).
Когда мы в Ленинграде обедали, мне запомнилось, что ихние епископы икру ложкой ели, мы на хлеб с маслом сначала намазываем, а они думают, как обед, ложкой надо. Повели нас на Марсово поле, мы епископа попросили туда повезти показать. Отоварились они там все, патриарх Киликии стихи написал, он хорошие стихи писал, жалко, на грабаре написал, теперь меня заставляет с грабара перевести, чтоб этим остальным понятно стало. А я кое-как на русском языке говорю, как с грабара буду переводить? (патриарх из Иерусалима, Егише Тертерян, писал стихи).

Я видел много патриархов. Алексия, Кирилла, Чорекчяна, Гарегина Первого, Вазгена Первого. Но ни одного из них не могу сравнить с нашим Вазгеном. Это был очень нежный и трогательный человек. Ну кто я? Намного моложе, а говорил ему «Вазген джан».
Он замечательно говорил, и церковную речь смешивал с мирским и получалось очень хорошо. Несколько раз он передавал лекарства для моей мамы.
– Голя джан, – называл он меня. В их западно-армянском языке всё наоборот, Голя вместо Коля, Богос вместо Погос, а вместо Грикор – Крикор говорят...

Он очень хорошо разбирался в архитектуре, однажды дал мне одну работу сделать, реставрировать дверь в доме, это очень маленькая работа. Но это Он попросил.
На похороны Веапара никто меня не позвал, и годы, и люди были уже другие...
Никогосян устало умолкает. Всё-таки два с половиной часа говорит, художник давно перешагнул за 90-летие....
Потом берёт Гогена, свою собачку, на руки и признаётся:
– Смотри, я никому столько не говорил, устал. Но это же про Вазгена... Потом придёшь, деталом расскажу...

Деревенский Амбо
У меня свои доводы
galkoval
a2fd75707628897a00-74178495

Гоар Рштуни
В дом крестьянина Амбо пришла нежданная война.
Амбо был младшим у Торгома и Маро. Аккурат в Джангюлум начались схватки у бедной Маро, будто нельзя было немного обождать. Так и назвали сына Амбарцумом. Вознесенье, что ли.
А из старших братьев в селе никто не остался. Никакой жизни в селе не было, кроме палящего солнца, требовательной земли и бесконечного труда с раннего утра до поздней ночи.
Братья сказали, что городская жизнь удобнее для человека. Встаёшь вовремя. Вовремя возвращаешься домой, а всего остального в магазине полно. Ни за дождь небесам не молишься, даже не нравится дождь. А уж града совсем нечего бояться! Ну, машину может покорежить, так ведь такой град редкость, а машины в гаражах держат.

У армян младший сын остаётся с родителями, и Амбарцум тоже остался жить с ними. Звать «деревенский Амбо» его начали давно. Сами знаете, почему*. А родители довольно рано «отрезали ухо», то есть, женили по-нашему. Привели в дом невестку, не девушку, а золото, по имени Бриллиант, дома – просто Бро.

Когда Амбо служил в армии, как лучшему и меткому стрелку вручили ему награду. Но только по мишеням и знал стрелять. В те времена, кроме как Америки, других врагов у нас не было, да и то где мы, где Америка, не постреляешь из ружья…

Когда в городе пошла новая напасть, начались эти митинги, деревенский Амбо попросил старшего брата:
– Езник джан, когда в этот раз революцию будете делать, немного земли устройте для сельчан. И впридачу немного скотинки не помешало бы.
Амбо был уверен, что в городе лучше знают, что делать. Он привык к сельским порядкам, когда председатель с ними считался, но всё равно плясал под райкомовскую дудку, будь они неладны.

Сыновья Амбо землю чтили, как и он сам, и отца не оставили одного, в город не сбежали. Дорога к школе особо их не привлекала, когда повитуха отрезала пупок, школа была в другом селе и пупок бросили по дороге в поле. Вот и выросли так, среди сева и пахоты, земля и скотинка им больше нравились.

Чуть спустя после митингов партийных погнали, всё, что было в их руках, отобрали да разобрали, между собой поделили, кто их знает! Группкам дали новые партийные имена, а селу выделили немного земли для пахоты.

Вечером Амбо сел под деревом у дома и пожаловался односельчанам:
–А скотинке сена не надо? Корм-морм. Машина нужна, бензин-мензин. А эти полтора гектара засеять надо да вспахать, трактор не нужен? Солярка опять же… А это кто даст?

Сельские старики покачали головой и хмыкнули:
– Ай Амбо, бесплатно землю раздали, пусть хоть солярка от тебя будет!

–Это почему же бесплатно, дядя Мукуч? А дед мой за что против немца воевал, за что в Сибирь погнали?

–Ай Амбо, вот наши деды и были виноваты, если хочешь знать! Кто знал про эту Сибирь? Пошли туда и не вернулись…
А один, который в русской истории был более сведущим, изрёк:
– Этих русских сколько знаю, столько и Сибирь была…
Но старикам можешь что-то вразумить? Дед Амбо хотел бы оттуда вернуться, пустили?

Только после Того подохнувшего, который сдох наконец, у всех глаза раскрылись, и язык наконец расправился.

Но теперь уже по своей воле в Сибирь уезжают. Татарья, Башкирья.. это тебе не Сибирь? Даже хуже, чем Сибирь, турочьи страны! Когда-нибудь маски свои сорвут, что ни говория, а турок турком остаётся!

Амбо пришёл домой, вдул в себя мацунный суп со свежим тонирным лавашеми и молвил:
– Бро! Столько земли без трактора вспахать не сможем! Тот век прошёл, с волами да быками! Давай Торика пошлём в город, на строительстве с Езником поработает, денег на трактор наберём.

– Ваай, ослепнуть мне! Если мой ненаглядный в город попадёт, кто оттуда, из города окаянного возвращается? Говорят, сейчас там никто не работает, бастовка опять, с утра собираются на площади, галдят–кричат, ручные радио в руках, речи произносят. Мой ребёнок ни речи толкать не умеет, ни места нет в доме твоего брата, там одна комната, шесть человек засунуто… Верни им эту землю назад, на нашу голову и землю, и скотинку раздай… Не будем же их голодными держать!

– Слушай, Бро! Имя твоё Бриллиант, а в голове даже на копейку ума нет! Еле в руки целый гектар да две коровы попали. Я по ночам трактор Гехама попрошу, буду пахать, утром отвезу. А сено купим, как мы комбикорм покупали? Лишь бы тархун в этом году уродился…

И Амбо при этих словах, хотя богу особо не верил, а попам и подавно, с надеждой посмотрел на небо.

Два-три года пролетели, как две-три недели, деревенские чуть-чуть разбогатели. Амбо и газ уже хотел провести в дом, расширить старый хлев, но от тех митингов увернуться не смог, они сами в дом пришли. Старший, только-только окончив школу, сказал отцу:
– Пап, поеду в Карабах, ребятам помочь надо, немного повоюю, к жатве вернусь.

Не сам он вернулся.Чёрным днём в чёрной машине привезли старшего в дом Амбо, да двух соколов ещё похоронили в деревне. Амбо зашёл за хлев, чтоб люди не увидели его слёз, сидел, обхватив голову, а на сочувственные взгляды отвечал:
–Да ведь они тоже армяне, там тоже Армения, наша земля…
Сороковины ещё не прошли, а средний утром, сдав коров местному пастуху Исо, вошёл в ацатун , где мать пекла хлеб, и сказал:
– Адэ, ребята, Торикины друзья, весточку прислали оттуда. Надо подставить плечо.
А ведь бедняга Амбо в той стране, что была тоже Арменией, ни разу не бывал, да и толком о ней прежде не слыхал. Разве так далеко ездили торговать? Его место было на городском рынке, а сейчас прямо со двора увозят покупатели… А что до телевизора или радио, так они только вести про Москву и Ереван передавали, про их родную деревню ни разу не вспомнили.
– Ах, сынок… видно, с тобой мне придётся поехать. Хоть увижу, что там творится…– и Амбо стал собираться провожать сына.

Дом и скотину оставили на Бро и младших сыновей, пустились в путь, в Карабах.
Амбо из маленького лорийского села никуда не выезжал и был потрясён уже до Гориса, проехали через Лачин, горы там имели несколько другие очертания. Одна гора за другой в тумане сливались в одну линию, а потом и вовсе пропадали… Вокруг всё было непривычно, а язык и вовсе малопонятен.
Ничего он не понял из их разговора между собой, но с ним говорили на привычном армянском:
–Дядь, ты будь спокоен. На этот раз у нас такой командир, до Баку должны дойти!

Да кто их пустил, чтоб до Баку? Схватили за руки, ноги связали, не дали до конца победу испить, собаки всего мира опять нашу судьбу в свои руки взяли, тоже мне, старшим братом прикидывались, а предал, ведь предал же! Впрочем, об этом Амбо давно догадывался, наслушавшись рассказов об этой войне.
Но война закончилась. Сын ещё немного остался там, и написал в деревню:
–Адэ джан, тут на границе опытные люди нужны, не можем ведь оставить границу бесхозной! Мне ничего не посылайте, всё хорошо, всего полно, даже я смогу вам помочь, если надо.

Прислал деньги на «провести газ», купили строительный материал для нового тёплого хлева, а Бро тайком плакала и оправдывалась перед соседями:
– Ну, не в Русастан же поехал, там тоже ведь Армения, русскую в дом не приведёт, слава богу, да и мало моему Айко осталось отслужить!
Однако и опытный стрелок Айко своим ходом домой не дошёл.
Пуля азерского снайпера настигла его, когда он всего на секунду высунулся из окопов. Адэ рвала на себе волосы, А крик её носился по деревне, эхом отдаваясь по ущелью. Почерневшие от горя сельчане пытались утешить безутешного отца:
– Хорошо, что хоть двое остались, вот давеча у Атанесенц Мко единственного сына похоронили…

Помутневшими глазами глядел Амбо на застольников, чёрными от ветра, солнца и земли руками обхватил голову и крепко сжимал, чтоб не лопнула.
А бедная, прежде крепкая Бро не выдержала ни с первым горем не сладила, ни со вторым, до весны угасла, и что было делать Амбарцуму в деревне?

Что-то обрушилась и сломалось в доме Амбо. Он понял, что и этих сыновей не удержит, другая сила уже погнала бы их туда, страшная сила, которая зовётся местью…
Продал и скотину, и машину совсем за гроши уступил соседу, крестного призвал тот гектар беречь, сделал камень на могиле Бро и сыновей. Остальные деньги спрятал в кармане, взял двоих сыновей и своим ходом отбыл в армию. Прямиком в Карабах.

Выучил названия незнакомых сёл и городов, уже хорошо понимал язык карабахца. А каким образом он получил оружие и как попал в армию, лишь он один и мог рассказать, да молчал.
А что, чуть больше сорока ему было, с ружьём он кружил по приграничным сёлам, ночами целился в огонёк сигарет на той стороне. Когда младшие сыновья отслужили в армии, на его личном счету было более 50-и результатов мести. Но кто их считал, кто учитывал вой и скорбь ИХ матерей! Они разрушили ЕГО дом, разрушили и сломали сотни и сотни судеб и семей…

И в один из тихих майских вечеров сказали сыновья отцу:
– Пап, мы хотим уехать в Русастан. Твои братья давно ведь там, зовут нас, говорят, поможем со всем, даже дом построить, там легче…
Сердце Амбо сжалось от невыносимых мыслей, не ожидал услышать такое от сыновей. Разве для этого они воевали, мучились, мёрзли, чтоб уехать в другую страну?
– Пап, да не останемся мы там, немного поработаем, денег наберём и вернёмся. Пока здесь станет немного лучше.
Амбо проводил сыновей, вернулся домой, но уже что это был за дом? Без жены, без сыновей… Тех двоих предали земле, эти двое отправились в чужую сторону. Разве они вернутся?

Амбо зашагал за околицу, подошёл к могиле Бро, сел на камень и спросил:
– Бро джан, видно, и мне придётся в Русастан отправиться, братья и сыновья наши там. Что скажешь? Эта война отобрала наших сыновей у нашей земли, на другую пришлось уйти. А оттуда, если русских девушек в жёны возьмут, уже не вернутся. И что мне тут одному делать, скажи? Без тебя, без них…
Ничего Бро не ответила, а что она могла сказать? Она была рядом со своими двумя сыновьями, нашла своё место уже, устроилась. А ему ещё мыкаться по чужим краям…

Амбо вытер скупые слёзы, и еле слышным шепотом и сам не зная, то ли произнёс, то ли подумал:
– Бро джан, если и я уеду, глядишь, там на русской женюсь, где мне такую, как ты, среди армян найти… ты уж прости меня…
__________________________
*«деревенский Амбо» - отец Гикора в одноимённом рассказе Ов. Туманяна

Иуда местного значения
У меня свои доводы
galkoval
Ничего не созидая, ненавидя, презирая…
Николай Гумилёв

И от этого наследства
Нам не деться никуда…
Дм. Шноль


Время великодушно и справедливо: оно очищает
память, снимает наветы и оскорбления с
осужденных, воскрешает забытых, судит
неправедных.
Сергей Параджанов

ГОАР РШТУНИ

1954 год… Микоян приехал в Ереван и разрешил произносить имя Чаренца. Сам тоже произнёс, все встали и хлопали минут пятнадцать…
Вот в тот день я услышала новое непонятное имя.
Мама хлопала себя по коленям:
– Этот Мухдуси, будь он проклят! Скольких арестовал! И Бакунца тоже он упёк…
Странная была фамилия.
– Мам, а как его звали?
– Что за ребёнок! Никак!
Так что фамилию я знала давно, ещё со школы. Только фамилию. А звали, оказывается, неправильно. Как и моего отца, Хачик…
Хачик Мугдуси (Аствацатуров) – человек, на чьей совести жизни Ханджяна, Чаренца, Бакунца, Силикяна, Араратова и многих других…

Да и никаким мугдуси он не был на самом деле! Ведь что такое мугдуси, мхтеси, мгдси? Это вульгаризованное слово от армянского махтеси, что значит узревший гроб Христа, паломник, посетивший гроб Господень в Иерусалиме. Так называются у армян богомольцы, побывавшие в Иерусалиме на поклонение гробу Христа. А какой Иерусалим мог быть у этого полуграмотного оборванца из Нахиджевана-на-Араксе Эриванской губернии, перебивавшемся с хлеба на воду? «;;;; ;;;;;;;;; ;; ;;;;;, ;;; ;; ;;;;, ;;;;; ;;;;;;;;; ;; ;;;;;, – это Раффи, «Хент». Ещё когда написал! (Поведи осла в Иерусалим, никогда мугдуси не станет, всё равно ослом останется!)

Так что и про этого человека я хотела узнать ещё со школьных лет, кто он, что он… Как это ни страшно, а знать надо. Я называю эти экскурсы в историю когда-то моего государства собственной, частной люстрацией. Вытащить их имена и выкорчевать их деяния на белый свет, разложить и крикнуть: Люди! Бойтесь этого! Будьте бдительны!

Вот его анкета, сто раз проверенная-перепроверенная для НКВД. Не мухдуси, а перевёртыш какой-то. Уму непостижимо, как он умудрялся в те сложнейшие годы оставаться своим и для красных, и для белых… Родился в 1898 году, четыре года приходской школы, нахиджеванское училище, бухгалтерские курсы в Ростове, счетовод в гостинице «Астория», затем безработное и голодное существование в послевоенной обнищавшей России. После двухмесячной отсидки в дашнакской тюрьме начинается карьера при советской власти и восшествие аж до наркома НКВД.
Хачик Хлгатович Аствацатуров, известный как Хачик Мухдуси, с июля 1934 года до сентября1937 занимал пост народного комиссара внутренних дел Арм.ССР. Кто этот человек, этот зверь и чудовище, талаат армянского народа, которому два других монстра – Сталин и Берия доверили высокие государственные позиции?

«С фотографии с бесстыдством смотрит человеческое создание с внешностью ангела и нутром чудовища. Младший сподвижник Берии, нарком внутренних дел в чёрные для Армении годы. В тридцатые годы его имя наводило страх и ужас в республике. Народ не знал ни строчки из его биографии, но все тайно шептались о том, что его жена принимает молочные ванны. Мугдуси мог рядом тоже принимать ванну, но кровавую. В тридцатых годах во время одной встречи Сталин не вспомнил фамилию первого секретаря компартии Армении, но вот фамилию Мугдуси сразу вспомнил.
По иронии судьбы, настоящая фамилия безбожника Мугдуси была Аствацатуров (если перевести, Бог-дан-ов). Довольно контрреволюционная фамилия, пришлось её поменять.
В нотариальной конторе Мугдуси работал машинисткой. Именно в этой конторе Аствацатуров впервые вкусил сладость политической деятельности. Именно сладость, ибо на машинке он печатал и распространял выступления кадета Милюкова, меньшевиков Чхеидзе и Чхенкели. Если б его не забрали в армию, он остался бы меньшевиком и в двадцатых годах сгнил бы в Сибири. А в армии он научился держать в руках наган и расстреливать ни в чём неповинных людей». (Из статьи историка Аматуни Вирабяна, директора Архива РА)

Наступает Октябрьская революция, Аствацатуров демобилизуется из белой армии. Куда идти? Конечно, подальше от обеих армий, в Пятигорск. Но красные, не ведая о его решении, на этот раз призывают его в свои ряды.
Когда красные завоевали Пятигорск, он вступает в 11-ю Красную Армию помощником клерка. А при отступлении красных каким-то образом остаётся в Пятигорске, выкрутившись при повторном занятии города большевиками.
В Ростове он представляет себя армянским беженцем, неизвестно как приобретает иранский паспорт, но это не спасло его от службы в армии. Что удивительно, в белой армии теперь он воюет с красными! Против большевиков! Затем бежит на Северный Кавказ, пытается скрыться, белые арестовывают Аствацатурова, с помощью родственников ему чудом удаётся выйти на свободу и теперь, когда красные заняли территорию, тайно выдаёт им белых и просто сочувствующих, но совершенно безвинных людей…

За услуги получает работу, (отправлен в Армению, где большевики нуждались в таких людях, как он). Так он был запущен в 10-й кавалерийский полк в Канакере клерком. После восстания в феврале 1921 года Аствацатурову опять удалось бежать и, хотя был задержан Комитетом национального спасения, но и на этот раз он был спасен!
В 20-ом году Мугдуси сопровождал поезд с армянскими беженцами. На самом деле вынюхивал, у кого из беженцев есть золото и драгоценности. Через 16 лет он будет писать в автобиографии: «по распоряжению ЧК я помог обнаружить большое количество ценностей, которые армянские беженцы пытались провести с собой».
В апреле 1921 большевики вступили в Ереван, Мугдуси выпустили из тюрьмы и он представился в качестве идеологического воина, хотя и в тюрьме он умудрился этому Комитету национального спасения выдать много большевиков, конечно, по выходу их всех надо было уничтожить, чтобы избавиться от лишней головной боли… так что цвет он менял как хамелеон: с красного на белый, с белого на красный…

За очень короткое время, после направления в Эчмиадзин, Мугдуси становится руководителем ЧК. Здесь он и показал свою звериную сущность, грабил, мошенничал, наводя ужас на жителей города. Мугдуси настолько был увлечён выявлением врагов народа и лишением их имущества, что не смог бежать с остальными чекистами во время антисоветского мятежа и был арестован. Но опять выскользнул. Потом он вспоминал об этих временах, что неплохо поработал. Очень неплохо. Его коллеги в Джалалоглу арестовали 14 служащих, которых обвинили в ношении заграничных костюмов. Чекисты всех расстреляли, а костюмы стали носить сами.
Отсюда новоиспечённый чекист едет доучиваться на полгода в Москву и возвращается в Армению уже профессиональным пыточником, создав целую систему предательств, террора и доносов. Интересно, чем занимался он все эти годы? По его словам, громил дашнакские подпольные центры в Армении, троцкистские и другие антисоветские организации. В 1929 году Мугдуси взяли на повышение в Тифлис. Здесь он работает под началом Берии, и, отточив мастерство душителя, обнажает свою звериную суть по возвращении в Ереван. Уже наркомом……

"Особая тройка НКВД» Состояла из главы НКВД, секретаря обкома и прокурора. Секретарь обкома необходим был для ориентировки группы в политических вопросах. Ежов утверждал лично приказом ПОИМЕННО для всей страны. По Армянской ССР: председатель – Мугдуси, члены: Миквелян, Тернакалов.

Только за короткое время – чуть более месяца в 1937 году Мугдуси расстрелял более 300 человек! «За время после разоблачения Ханджяна (10 месяцев) по Армении изобличено и арестовано 1365 человек (из них дашнако-троцкистов 900 человек)»

17 октября 1936 года, глава армянских чекистов майор Хачик Мугдуси допрашивал подследственного Акселя Бакунца, обвинив его в том, что тот скрыл от следствия факт подготовки покушения на первого секретаря ЦК ВКП(б) Заккрайкома Лаврентия Павловича Берия. Вообще, много было в Армении покушавшихся на Берию, чуть ли не все арестованные, среди них: Саак Тер-Габриелян, Погос Макинцян, Егише Чаренц, в Тифлисе – сын Ованеса Туманяна Амлик Туманян... Его рукой были репрессированы Давид Ананун, Лер Камсар, Гурген Маари, Ваграм Тотовенц…

Естественно, придумывал эти покушения сам Берия, и, желая выслужиться, его подопечные. А Мугдуси со следователями путём нечеловеческих пыток выбивали признания о якобы связях с террористами, которые уничтожали организаторов Геноцида армян, в частности, с убийцей Джемаля паши Арташесом Геворгяном. Кстати, по мнению Берии и его сподручных, Арташес мог оказаться потенциальным убийцей Сталина и его заблаговременно, так сказать, авансом расстреляли.
Берия засылал в Армению своих людей с особым заданием – убрать Ханджяна. Так вокруг Ханджяна создавалась невыносимая обстановка…
«С ведома Ханджяна увидели свет «Книга пути» Е.Чаренца и «Жизнь на старой римской дороге» В.Тотовенца, ярых националистов»…(из доносов).

Аматуни, Гулоян, Акопов, Мугдуси, Цатуров в один голос «требуют» от Берия вплотную заняться Ханджяном. После убийства Ханджяна усилиями Мугдуси были организованы аресты более 800 человек, которые, по мнению доносчиков, не верили в официальную версию самоубийства. Это были представители армянской интеллигенции, писатели, творческие работники. Большая часть были убиты или сосланы. Чекисты в третий раз арестовали генерал-лейтенанта Мовсеса Силикова. Того самого, кто под Сардарапатом остановил, разгромил и отбросил далеко назад турок. В том майском, судьбоносном для Отчизны, сражении артиллерией командовал полковник Христофор Араратов. Силикяны были из удин. Один из них и руководил переселением уцелевших от азербайджанской резни удин в кварельский район Грузии = в Октембери. Даже раньше это село называлось Зенобиани = в честь Зенобия Силикяна, православного священника, который тоже не пережил 38-й год.
Христофор Араратов об аресте Силикова узнал вечером того же дня, а следующим утром он тайком от домочадцев взял свой походный ранец и направился к народному комиссару внутренних дел Хачику Мугдуси. Тот сказал: пусть идёт домой, мы его возьмём сами.
Генералы- герои Сардарапатской битвы были расстреляны в Норкском ущелье (нынешний Ботанический сад). Чекисты хотели надеть им повязки на глаза. Все отказались:
– Стреляйте, вашу мать... Мы не раз смотрели смерти в глаза!
Методы дознания – одинаковые, особо не изощрялись – допросы, пытки, угрозы.

18-19-летние юноши обвинялись в создании террористических организаций, ставящих своей целью отторжение Армении от СССР, якобы они обрабатывали в антисоветском духе товарищей и знакомых. Потом, уже выжившие обращались за реабилитацией и указывали на то, что показания дали в результате незаконных следственных методов. А группу создавал сам следователь, заставляя подписывать. Эти следователи, сами оказавшись в ссылке и лагерях, давали лживые показания: «Дело его чистое, как альпийский снег». Осуждённые условиями и своими камерами восхищались, «потому что им полы каждый день мыли».

От душивших меня эмоций я кое-как смогла дочитать только одно дело, школьного учителя, осуждённого в 1939 году, Гургена Стамболцяна, восемнадцатилетнего парня, моих душевных сил на осознание происходившего просто не хватает… Протоколы допросов написаны одним почерком, подпись – совершенно другим. На суде он подтвердил свои показания, так как следователь в течение долгого времени убеждал его, что это просто «игра для выявления истинных врагов народа». Парень, по словам свидетелей, говорил, что армяне должны иметь сильное и независимое государство. Примечательно, что то же самое говорил один из друзей этого учителя, некий Эдик Исабекян, который меня очень заинтересовал. Оказалось, это он и был, студент, ставший народным художником СССР, книгу которого «Игдыр» я перевела на русский язык. Эдик «сомневался в самоубийстве Ханджяна и говорил, о том, что в Ереване классиков не издают, а в Грузии издают. Что мы слишком зависим от России, а армяне веками разве об этом мечтали?»

Кстати, в деле было указано, что те остальные члены террористической группировки не были ни разу допрошены, Эдик в том числе. Но за это арестовали другого следователя, за его вялую активность в деле обнаружения и разоблачения террористов, националистов и врагов народа. А всего-навсего эти десять студентов после учёбы разъехались по другим местам обучения и их дальнейшая «установка» оказалась невозможной. К своему счастью, Эдик Исабекян уехал в Тбилиси учиться дальше и таким образом спасся от лагерей… Помню, маминого дядю арестовали, а его брата, моего дедушку, просто не нашли – он колесил по районам, строя начальные школы. Не «установили»…
Ещё одна знаменитая личность фигурировала в этом надуманном деле. Якобы Аветик Исаакян обещал «состряпать» такое «Возвращение из пустыни Абу Алла Магари» в Советскую Армению, что это можно будет читать только после его смерти».
Говорят, что А. Исаакяна и М. Сарьяна сумел уберечь секретарь ЦК КП Армянской ССР Григор Арутинов. Но он был и членом «большой тройки»…

Вот отрывок из воспоминаний свидетеля тех дней Дживана Аристакесяна:
Однажды летом я направлялся пешком из Арабкира к верхней части улицы Абовян. В городе царило молчание. Я попытался расспросить прохожих, но никто не отвечал. Наконец, подошел к сторожу общежития.
– Что случилось?
– Откуда я знаю? Ханджяна убили.
– Вах! Где?
Он не ответил. Я тоже замолчал, скорбя.
– Не может быть, – слышалось среди молодежи рычание Гургена Севака.
– Не может быть, не может быть, – отзывалось эхом с четырех сторон.
– Ханджян – самоубийца? Кто распространяет эту ужасную ложь?
– Тихо... Берия....
Постепенно сверху спускали новые определения, в том числе официально, со страниц «Правды»: «предатель», «враг народа», «националист», «шпион»... Кто в это верил? Никто.
Пошли слухи, что тело везут в Ереван. За гробом никто не должен идти, даже родственники, иначе их сразу запишут в ряды врагов. Собирались незаметно с пренебрежением швырнуть его в яму на кладбище Арабкира. Все студенты Университета и многие преподаватели во главе с Гургеном Севаком в яростном возмущении занимали позицию за позицией, улицу за улицей. Наконец, удалось срезать угол в Конде, прорвать оцепление и хлынуть к гробу убитого руководителя. Мы проводили его на кладбище со слезами и гневом. Незаметно бросали цветы. С возмущением всего народа ничего не могли поделать. Ожидались стычки, восстание, но было приказано не распалять огонь недовольства. Однако многих взяли на примету…

Из Москвы и Тифлиса приехали представители руководства во главе с Мусабековым и Мугдуси, новым председателем ЧК. Стоя на временной трибуне, зачитали медицинское и правительственное заключения. На основе этих официальных документов Мусабеков со своим раздутым животом пытался исполнить поручение и затемнить истину. Мугдуси подтверждал его слова по-армянски, «доводя до масс». Глухой ропот народа становился все сильней от их злонамеренной клеветы. Дело дошло до разгона собравшихся и поспешного исчезновения выступавших.
Народ все равно снова и снова собирался у могилы. Делились друг с другом комьями земли. Снова молчание. На следующий день из рук в руки передавали перевод статьи в газете «Правда». Как говорится: скажешь – будешь плохим, промолчишь – будешь ослом.
Из Москвы и Тифлиса пришел строгий приказ начать «охоту». 1937-й, аресты за арестами. В последний раз я видел Чаренца в какой-то маленькой машине на дороге, спускавшейся от Канакера к улице Абовян. Забрали большинство преподавателей, в том числе опору Арсена Тертеряна в Университете – бедного Симона Тер-Акопяна с семьей.
Собрали, скосили, повыдергивали – вытрясли все цветы из последнего угла Армянского мира. Я подумал о повторении дела Талаата и пантюркизма. «И ты, Брут», – мысленно сказал я коммунизму».

Особенно целенаправленно занимался этот негодяй вопросом Егише Чаренца и Акселя Бакунца.
9 августа Политбюро ЦК Армении приняло решение: «Писателей Акселя Бакунца и Алазана за контрреволюционную националистическую деятельность исключить из рядов партии и разрешить их арестовать. Национал-уклонисты при пособничестве своего брата, тайного троцкиста Эндзака Тер-Ваганяна (в 1933-1936 годах = первого секретаря райкома КП(б)А) и испытанного друга… Драстамата Тер-Симоняна (в 1934-1936 годах = председатель Союза писателей Армении), член троцкистско-зиновьевского бандитского центра Вагаршак Тер-Ваганян проложили путь к сердцам армянских писателей-националистов = дашнака Бакунца, Алазана, Ванандеци и других»…
В августе Аксель Бакунц «признался» (а методы выбивания показаний теперь уже общеизвестны), будто бы ещё с 1933 года он и Чаренц организовали антисоветскую организацию, к которой в том же году примкнули писатели Ваграм Алазан, Вагаршак Норенц, Гурген Ванандеци, Мкртич Армен, Гурген Маари. Бакунц из камеры написал письмо Хачику Мугдуси, прося бумагу и перо. Однако Мугдуси подписал приговор – высшая мера наказания – и он был приведён в исполнение в июле 1937 года. Однако в протоколе допроса Бакунца его подписи там не было…
«Ханджян прямо покровительствовал оголтелым националистическим элементам среди армянской интеллигенции, среди части писателей… Бывший секретарь Партколлегии по Армении Галоян, этот негодяй и двурушник, оказался прямым пособником контрреволюционеров троцкистов-зиновьевцев... Пособничал террористической группе Степаняна…» Это выдержка из бериевского опуса.
Установки Берия Аматуни принял как руководство к действию. Надо было выявить «оголтелые нацэлементы» в писательской среде.
3 августа. Аматуни «приглашает» к себе вернувшегося из Москвы писателя Акселя Бакунца. «Доверительной» беседы не получилось.
5 августа. Бакунца, все еще находящегося на свободе, вызывают на допрос. Его обрабатывают замнаркома НКВД ЗСФСР М.А.Степанов (в 1940 г. осужден на 12 лет лишения свободы, умер в лагере) и начупр НКВД в Армении – Хачик Мугдуси.
Гамлет Мирзоян приводит выдержки из протокола допроса:
«Вопрос: Назовите всех участников руководимой Вами антисоветской группы.
Ответ: В нашу группу входили следующие лица: 1) Е.Чаренц, 2) я – Бакунц, 3) Мкртич Армен, 4) Гурген Маари, 5) Алазан, 6) Вагаршак Норенц, 7) Гурген Ванандеци (Порсугян), 8) Нерсик Степанян. Из указанных лиц Алазан, Норенц, Ванандеци и Нерсик Степанян примкнули к нашей группе разновременно в 1933 г. Группу возглавляли фактически я и Чаренц».

Оригинал этого «протокола» я держал в руках и лично убедился, что подписи Бакунца под ним нет. Скорее всего, эту бумагу состряпали чекисты. Однако именно на основании этого «документа» Мугдуси дал команду – арестовать всех по списку. Последним взяли Чаренца. Случилось это 27 июля 37-го. Ровно через 4 месяца, день в день, он угаснет в тюремной камере».
Вообще-то, Нерсик (Нерсес) Степанян открыто говорил: «Считаю, что в партии нашей демократией и не пахнет. Я не верю в творческий гений Сталина. У нас есть только его личная диктатура, все зависит от его воли. Ленинскую линию социалистического переустройства страны Сталин проводит грубо и с большими затратами». Просто удивительно, как это могло остаться без внимания!

Из показаний Бакунца: «Мы считали, что Саак Тер-Габриэлян являлся достойным руководителем армянского народа, и признавали в нем большевика, который правильно проводил линию партии в Армении. Тер-Габриэлян был крепким хозяйственником и правильно понимал интересы Советской Армении».
Естественно, Союз писателей «осудил и изгнал из своих рядов этих писателей, злейших врагов-троцкистов».
В связи с нападками и обвинениями в национализме было запрещено даже употреблять такие слова, как Западная Армения, западное армянство, беженцы, турецкие армяне, резня. Родившихся в Турции армян и спасшихся от резни записывали как перемещённых, без указания причины перемещения. Даже в 1990 году в Краткой Армянской энциклопедии про Алазана сказано: родился в Ване, умер в Ереване. Ни про резню, ни про ссылку Алазана… В той же энциклопедии про литературоведа и историка Татевоса Авдалбегяна, осужденного на 10 лет лагерей, лицемерно написано: умер 26 января… А был расстрелян.

Мугдуси обвинял в национализме Чаренца и Нерсика Степаняна в том, что они выступили против передачи Лазаревского института Закфедерации, против запрета песен «Крунк» и «Цицернак».
Сегодня мало кто знает это имя, но в 1936 году оно было известно многим. Знали про усилия Нерсика, благодаря которым Дом культуры (здание Лазаревского института в Москве, нынешнее посольство Армении в России) Берия не смог прибрать к рукам. Нерсес Степанян сопротивлялся двум шакалам Берия и Мирджафару Багирову в их усилиях по содействию экономической изоляции Армении. Нерсик пытался сохранить некоторые культурные ценности (например, «Цицернак» и «Крунк», которые были объявлены националистическими и запрещены. Как и ряд учебных и справочных материалов. Он содействовал опубликованию «Книга дороги» поэта Егише Чаренца.

Кстати, Нерсика Степаняна, как он ни отпирался, подвели к признанию ошибочности мнения о том, что Карабах и Ахалкалак как армянонаселённые области, должны были входить в Армянскую ССР.

Общеизвестна история про Чаренца (может байка, может на самом деле было): во время допроса Мугдуси предъявляет Чаренцу его знаменитый «акростих» (мезостих, вторые буквы каждой строки): (О, армянский народ, твоё спасение – в единении!) со словами: "ты думал никто не поймет, а я вот разгадал". Чаренц тут же пишет другой, тоже мезостих (из срединных букв каждой строки), и говорит: "ну раз такой умный, разгадай этот". Разгадать полуграмотный Мугдуси ничего не смог (впрочем, мезостих не так просто разгадать), а там было: «;; ;;;;;;;;;, ;;; ;; ;;» (О, Мугдуси, ты двуногий осёл!)
Но, естественно, эти оригиналы уничтожены, как и приписываемая Чаренцу «Ода Берии».

И вот известное «свидетельство Качмазова» про Мугдуси:
Из письма А.В. Качмазова от 10 июля 1953 года Г.М. Маленкову:
«… Отец Берия, Павлэ Берия, был бандит и содержатель домов терпимости. В 1912 году в г. Поти, на Черном море, содержал пивное заведение с женщинами-проститутками. Одновременно он возглавлял бандитскую шайку. Он заманивал простаков, награбленное клал себе в карман, а случайных он предавал в руки полиции. Брат Павла Берия в 1917 году был убит в Сухуми как провокатор и агент полиции. Берия JI. И., будучи студентом Высшего технического института в Баку, не мог не быть агентом охранки. Его окружение – воры, бандиты и агенты иностранной агентуры. Принят был в Тифлисе аджарец по имени Дурсун, в прошлом бандит, а потом агент Турции. И этот Дурсун – доверенное лицо Берия. В 1928/29 гг. второй Мучдусси Хачик, бывший сотрудник НКВД Армении, он в 1921 г. передал дашнакам две тысячи человек. В Эчмиадзине (Армения) все члены Коммунистической] партии и активисты были расстреляны, а Мучдусси как глава подпольной организации остался жив. Мучдусси вошел в доверие советской власти и стал работником ЧК, во время восстания его оставили руководителем подпольной организации. Конечно, как агента иностранной разведки никто не знал, кроме дашнаков, ставленниками которых был Мучдусси. Мучдусси предал всех, а сам укрылся. Когда же Тер-Габриельян С. М. стал председателем] СНК Армении, он разогнал всех подозрительных лиц.
Мучдусси имел высокого покровителя в лице председателя] ЧК Армении Мелика Осипова, в прошлом дашнак-маузерист – агент полиции, по-теперешнему фашист, и Мучдусси отбыл в распоряжение Берия – Закавказского] ГПУ. Мучдусси был иранец, и как самый близкий человек срочно командирован в Сухум, где убивали членов партии.
А.В. Качмазов

Ну, как видим, ни иранцем, ни парфянцем Мугдуси не был, а вот каином, как и Берия и иже с ним – да, был.
В мае 1937 года Католикос всех армян Хорен I Мурадбекян адресовал начальнику Управления НКВД ЗСФСР в Армении Х.Х. Мугдуси четыре «доноса». Первый касался тяжелого положения армянской епархии в Грузии. Во втором он обрисовал плачевное состояние хозяйств при церквях и просил запретить местным властям закрыть церковь в Ошакане, где упокоен Сурб Месроп Маштоц… Ибо мавзолей создателя армянского алфавита есть памятник национального значения. В третьем «доносе» Католикос просил выпустить на свободу арестованных епископов, а четвертый – затрагивал вопросы налогообложения недвижимости Эчмиадзина.
Ответной реакцией Аматуни и Мугдуси стал вызов представителей Эчмиадзина в суд для разбирательства по неуплате налогов. Между тем начальник Управления НКВД ЗСФСР в Армении Х.Х. Мугдуси подал на имя Аматуни докладную записку: «Материалами следствия установлено: Тер-Габриелян С.М. в 1931 году совместно с Ерзынкяном, Есаяном, Тер-Симоняном и другими организовал антисоветский центр… Член контрреволюционного троцкистского террористического центра Армении – Бакунц, находившийся до ареста в близких отношениях с Тер-Габриеляном, характеризует его как армянского националиста».

Последний допрос Саака Тер-Габриэляна вел Мугдуси – 21 августа 1937 года. Изнывая от ереванской жары, один из следователей распахнул окно. В следующую минуту подследственный бросается головой вниз. Смерть наступает мгновенно. (Это версия чекистов). «Тер-Габриэлян был арестован как участник правотроцкистской террористической организации, готовившей теракт против Берия.
Секретарь ЦК Армении Аматуни, ставленник Берия, и председатель армянского ГПУ Мугдуси стремились и добивались от Тер-Габриэляна признательных показаний, но добиться не могли. В результате применения мер физического воздействия Тер-Габриэлян выбросился с четвертого этажа и разбился насмерть. Не исключена была возможность, и об этом ходили слухи, что Тер-Габриэлян был просто уничтожен». (Из допроса Меркулова).

Саак Тер-Габриелян, о котором шла речь в докладной, в 1928–1935 годах был председателем Совнаркома Армении. Дашнако-троцкистским агентам фашизма в Армении удалось навредить нам не только в деревне, в промышленности, но и в особенности им удалось навредить на фронте идеологическом… За время после разоблачения Ханджяна (10 месяцев) по Армении изобличено и арестовано 1365 человек (из них дашнако-троцкистов 900 человек)».
По просьбе Аматуни в июле в Москве были задержаны и доставлены в Ереван заместитель наркома легкой промышленности СССР Саак Тер-Габриелян – бывший председатель Совнаркома Армении и заместитель директора Института истории АН СССР Ашот Ованнисян, занимавший в 1922–1927 годах пост первого секретаря ЦК КП(б)А. А 30 июля оперативным приказом № 00447 в операции по репрессированию бывших кулаков и уголовников Ежов утвердил запрошенные республикой лимиты на осуждение 500 человек по первой категории и 1000 – по второй.

Сталин, естественно, узнал об «самоубийстве» Тер-Габриеляна, и в Ереван прибыли «московские гости»= заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП Георгий Маленков и член Политбюро Анастас Микоян. Кроме того, с группой офицеров НКВД в Ереван приехал начальник 4-го Секретно-политического отдела ГУГБ Михаил Иосифович Литвин. На внеочередном пленуме Маленков зачитал привезенное с собой письмо:
«Правительство СССР и ЦК ВКП(б) считают, что дела в Армении как хозяйственные, так и партийные и культурные идут из рук вон плохо. Сельское хозяйство развалено, строящиеся промышленные предприятия в застое. Деньги отпущены правительством согласно требованию ЦК КП(б) Армении, а куда идут деньги – трудно сказать…
Последние события, в связи с «самоубийством» Тер-Габриеляна, отражают как в фокусе весь тот максимум гнили и разложения, которые подводят итог состоянию партийных и советских организаций в Армении. Трудно представить, что Тер-Габриелян выбросился в окно, это совершенно несовместимо с его боязливой и расчетливой натурой. Скорее всего, его выбросили и заткнули ему глотку, чтобы он не мог разоблачить врагов Советской власти. Довольно странно, что руководство Армении не сочло нужным сообщить об этом СНК СССР или ЦК ВКП(б). Хотели, видимо, скрыть этот вопиющий факт и наивно предполагали, что удастся скрыть.
ЦК ВКП(б) и СНК СССР не могут допустить, чтобы враги армянского народа гуляли свободно в Армении, вредили народному хозяйству и разоряли крестьянство, рабочий класс. ЦК ВКП(б) и СНК СССР не могут допустить, чтобы покровители врагов армянского народа прятали от народа язвы руководства и для сокрытия этих язв выдавали убийство врага народа, взявшегося разоблачить оставшихся на свободе врагов народа, за «самоубийство». В качестве первой меры ЦК ВКП(б) и СНК СССР постановили арестовать Мугдуси и Гулояна (предсовнаркома Арм. ССР), которые не могут не нести прямой ответственности за все вскрывшиеся безобразия. Ответственность падает само собой и на первого секретаря ЦК КП(б) Армении, в связи с чем и командируется представитель ЦК ВКП(б) тов. Маленков для расследования на месте».
В письме Сталину, принятом на пленуме, отмечалось: «Большевики Армении не сумели вовремя разглядеть, как враги народа, сидящие в государственном и партийном руководстве Армении –Аматуни, Гулоян, Акопов, Мугдуси и Анесоглян и др., прикрываясь речами о верности партии, о борьбе с врагами, на деле проводили гнусную вредительскую работу, давали свободно разгуливать по Армении врагам народа – дашнакам, троцкистам и всякой шпионско-вредительской своре».

«Великий психолог» подвёл базу под «боязливую и расчётливую» жертву собственных же установок и последовал очередной зигзаг.

В последующие годы, однако, не только не остановилось насилие, но и продолжалось с новой силой.
Смута вздымалась к небу
Молитву сменяет плач.
И становился жертвой
Вчерашний жестокий палач.

Скрипит колесо истории
То вбок, то назад ведёт,
И встал перед этим народом
Второй пятнадцатый год…

Так что в сентябре 1937 года на скамью подсудимых сел сам руководитель репрессий в Армении Мугдуси. Палач теперь оказался жертвой. Аккурат перед арестом он получил орден Ленина, почти сразу после расстрела Бакунца и ссылки остальных, обвинённых во всех смертных грехах плюс национализм. На самом деле Сталин заметал следы, перекладывая ответственность на «нерадивых исполнителей».
И так как для зачистки от закоренелого армянского национализма в Ереван прибыла весьма представительная делегация в составе Маленкова, Микояна и Литвина, (затем присоединился сам Берия), то и группу сколотили немаленькую. Арестовали и Мугдуси, и его заместителя Геворкова, секретаря компартии Аматуни, Ст. Акопова…

Маленков, Литвин, сотрудники Гейман и Альтман стали лично допрашивать наркома внутренних дел. И стали избивать его и били до тех пор, пока Мугдуси не заявил, что он согласен подробно рассказать о совершённых им преступлениях. Специализировавшийся в обвинениях в национализме, Мугдуси теперь сам признался, что был членом националистической организации, завербован туда предателем и изменником Агаси Ханджяном. 22 ноября 1937-го бывший начальник управления НКВД ЗСФСР в Армении Х.Х. Мугдуси, его правая рука Геворков и еще трое следователей были приговорены к расстрелу в особом порядке. В тот же день Мугдуси расстреляли.
Такой же обработке подверглись и другие арестованные, список выявленных врагов народа и националистов, стал быстро расти, прокатилась новая волна арестов и расстрелов. Протоколы составляли сами следователи, так называемые «колольщики», которые после составления грамотного текста избиениями заставляли подписывать их. Несомненно, полуграмотный Мугдуси не смог бы составить неубедительное признание. И эти протоколы и выбитые показания стали основанием для последующего террора, наступившего в маленькой Армении…

Разгромлен был и профессорско-преподавательский состав ведущих вузов страны. Расстрелы, избиения, пытки, 10 лет лагерей. Но вот одному из немногих, нашему прекрасному учёному профессору Рачья Ачаряну, можно сказать, «повезло». Лингвист, филолог, этимолог, вместе с 600 армянами, спасшимися во время Шемахинской резни, с супругой перебрался в Тебриз. В 1923 году он получил приглашение от властей Советской Армении преподавать в Ереванском государственном университете.
В сентябре 1937 года с санкции младшего лейтенанта госбезопасности Киракосова ученый был взят под арест и с удивлением узнал, что он «английский резидент в Азербайджане и состоит членом действующей в университете контрреволюционной группы профессоров». Трижды водили его на допрос, били до полусмерти, внушая при этом, что стоит ему подписать признание в том, что он является английским, немецким, французским и японским шпионом, как его тотчас отпустят. Близкие Ачаряна спасли некоторые его рукописи, которые сложили в железный ящик и зарыли в саду района Нор Бутания.

Доведенный до крайней степени отчаяния, профессор подписал все, что ему подсунул следователь. Когда на очередном допросе Киракосов потребовал, чтобы Ачарян признал, что он ко всему еще и турецкий шпион, великий учёный и патриот взвился: «Что я, армянский ученый Ачарян, турецкий шпион – это полный бред, невиданное возмутительное оскорбление, и если даже меня изрежут на куски, я все равно не признаю этого навета и убежден, что любой не утративший своего достоинства армянин скажет то же самое!»

Каким-то чудом учёный был спасён первым заместителем главы НКВД Суреном Товмасяном и через полтора года мучений в застенках был помилован «за отсутствием состава преступления». Восстановленный в должности и правах, профессор вернулся в университет.

Печальная участь не миновала другого замечательного учёного, Тадевоса Авдалбегяна.
Тадэос Авдалбегян, выдающийся учёный-энциклопедист, экономист, лингвист, историк.
Знал европейские языки. В совершенстве овладел немецким языком, и где бы вы думали? В семинарии Геворгян св. Эчмиадзина! В семинарии учились оба брата – Хачатур и Тадэос. Хачатур стал учёным-географом.
Тадэос написал огромное количество трудов, посвящённых истории и развитию экономики, сделал переводы "Манифеста", книг Маркса, автор "Русско-армянского словаря экономических терминов, возглавил выход "Нового русско-армянского словаря"-двухтомника...
В июле 37-го Тадэос Авдалбегян закончил уникальный труд, перевёл ЕДИНОЛИЧНО все три тома марксова "Капитала"! С оригинала перевёл, титанический труд! В мире всего два перевода "Капитала" с оригинала. А у Маркса много цитат, из них много из поэтических произведений. Где не находил перевода, сам переводил и стихи тоже. Это был блестящий историк экономики, блестящий филолог, блестящий редактор...
Уникальный труд и научный вклад блестящего учёного был по достоинству оценён родиной, властью. Учёный через две недели после окончания работы над «Капиталом», на 51-ом году жизни будет расстрелян… Одновременно репрессировали, конечно, и брата. Но Хачатуру повезло – десять лет лагерей. Младший сын Хачатура – легендарный хирург Сурен Христофорович Авдалбегян…

А легендарный полководец, дашнак Дро Канаян из Игдыра потянул за собой многих родственников, включая жену и двух сыновей, сосланных в Сибирь…

Мугдуси, конечно, не реабилитировали. Однако, супруга была реабилитирована и совершенно нагло потребовала всей полагающейся компенсации. Выйдя замуж с двухметровой золотой цепью в качестве приданого, она неплохо жила в годы расцвета деятельности своего мужа, злого гения Мугдуси. Кстати, поговаривали, что богатую нахичеванку тот взял силой и угрозами «наслать на него нахичеванского турка и выдать за него замуж».
Рипсиме Агаджанова-Мугдуси потребовала у реабилитационной комиссии все свои золотые ювелирные украшения, мебель красного дерева, хрусталь… Архивы были уничтожены за сроком давности, заселённые в их квартиру сотрудники НКВД многое увезли с собой в «неизвестном» направлении… тем не менее, как следует из документов в архивном деле «Рипсиме Агаджанова-Мугдуси», после многочисленных допросов свидетелей имущества Мугдуси, немалую компенсацию по суду вдова получила.

Но наследники Сталина живы. Каким-то образом они продолжают даже размножаться. Память – самое важное чувство для сохранения нации. Если мы забудем хоть что-нибудь из нашей судьбы, то повторим её…

Глава из книги Гоар Рштуни "Общий ген - армянский", Ереван, 2017 г.

История одного приюта.
У меня свои доводы
galkoval
Каспаров "Богатство обязывает" (П. Рябушинский)

Фамилия Меценат давно перестала быть именем собственным, став именем нарицательным. О Гае Цильнии Меценате, покровителе поэтов, ближайшем друге и советнике императора Августа до нас дошло на удивление мало информации.

Многие слышали про приют Касперского для бедных армян, московские армяне называли его «Гаспаряни ахкатаноц». История приюта – один из эпизодов благотворительной деятельности армян в Москве, наряду с просветительской, например, братьев Лазаревых. Когда знакомишься с этой стороной жизни общества в Российской империи, поражаешься многосторонним и мощным участием меценатов почти во всех областях российской действительности как внутри страны, так и за рубежом.

Считается, что благотворительность на Руси зародилась ещё со времён князя Владимира и связывается с принятием христианства. В конце первого тысячелетия князь в уставном порядке официально вменил в обязанность духовенству заниматься общественным призрением, определив десятину на содержание монастырей, церквей и больниц. В течение многих веков церковь и монастыри оставались средоточием социальной помощи старым, убогим и больным, неся милосердие, доброту и ответственность перед обществом.
Однако особую популярность и серьезное развитие этому виду общественной деятельности придало русское купечество. С давних времён купец был самый образованный, информированный, коммуникабельный представитель общества, который смело и расчетливо вступал в торговые отношения. Бесспорно, предпринимательство – родитель благотворительности.

Многочисленные династии торговцев и промышленников в России жертвовали средства на милосердие и благотворительность. Много известных имён и армянских благотворителей из династий предпринимателей и заводчиков (Лазаревы, Демидовы, Манташев, братья Джамгаровы, Ананов И.С. (старший член Касперовского приюта), Лианозов, Саарбеков (бессменный член Касперовского приюта), Багдадов, Джанумов, Кусикян, много купцов, как русских, так и инородцев...
В Московской губернии 19 века сложилась особая порода богачей: все как на подбор – из старых купцов, а то и разбогатевших крестьян. Почему-то половина – старообрядцы, все владели текстильными фабриками, многие меценатствовали, и не менее известны тут Савва Мамонтов с его творческими вечерами в Абрамцево, династия Морозовых и другие…
Царствование императоров Александра II, Александра III и Николая II – это "золотые годы" благотворительности и милосердия. В это время начинает складываться целая система попечительства. Многие члены Дома Романовых на свои средства строили благотворительные учреждения, приюты и богадельни, активными делами покровительствовали заведениям милосердия.

Примеры были заразительны, например, больница Святителя Алексия в Москве была построена на деньги вдовы сибирского золотопромышленника Александры Медведниковой. По её завещанию 1 млн руб. предназначался на устройство больницы на 150 кроватей для неизлечимо больных «христианских вероисповеданий, без различия звания, пола и возраста» и 300 тыс. руб. на богадельню для 30 стариков и 30 старух. Медведникова распорядилась в завещании устроить при больнице и богадельне церкви, чтобы там осуществлялось «вечное поминовение жертвовательницы и указанных ею в завещании лиц».
Также, например, знаменитая Кащенко или «Канатчикова дача», была построена в конце 19 века на средства меценатов. Сбор средств придумал городской голова Москвы Н.А.Алексеев (двоюродный брат К.С.Станиславского). Деньги и тогда нелегко отпускались. Рассказывают, что один из купцов сказал Алексееву: «Поклонись при всех в ноги – дам миллион на больницу!» Алексеев поклонился – и получил деньги.
Церковная благотворительность в России получила широкий размах. И уже только в Москве в начале 20 в. насчитывалось 69 церковных попечительств бедных. На содержании московских приходских храмов состояло более 100 небольших богаделен.
На средства дворян, купцов, священников организовывались учебные заведения, приюты, богадельни, где учились или жили представители данного сословия.

К сожалению, благороднейшая традиция российской благотворительности была нарушена революцией 1917 года и почти на целый век ушла из России! Все средства общественных и частных благотворительных организаций были в короткие сроки национализированы, их имущество передано государству, а сами организации упразднены специальными декретами. Характерной чертой советского периода российской истории было провозглашение государством полной ответственности за решение всех социальных проблем, что практически исключало необходимость общественных благотворительных организаций даже при наличии острейших социальных проблем.

На пятачке Армянского переулка поближе домами селились армяне и передавали друг другу свои традиции служения империи и соотечественникам.
«Построенный мною в Москве при Армянской церкви Св. Честнаго Животворящаго Креста в Мясницкой части каменный трёх-этажный домъ со всеми принадлежностями, предоставляю для призрения бедных Армянской нации…»

А история приюта Касперского началась намного раньше, чем он получил высочайшее повеление.
Армянская община в России всегда славилась своей близостью ко двору, щедрой благотворительностью не отставали от известных российских меценатов и благотворителей, порою и превосходя, так как своим милосердием и добротой служили и для соплеменников тоже. И что примечательно, нередко в роли таких радетелей выступали не только священники и купцы, но и храбрые генералы.

В конце двадцатых годов девятнадцатого столетия Павел Исаевич Меликов, участник Бородинской битвы, человек мужества и отваги, потерявший в сражениях правую руку, оторванную ядром, в чине генерал-майора, отвоевавшись и так и не женившись, вышел в отставку и поселился в Москве, в доме на Мясницкой улице, поближе к соплеменникам, рядом с армянским Крестовоздвиженским храмом (Сурб Хач) и Лазаревским институтом восточных языков. Жил он на свой небольшой пенсион скромно, целиком отдаваясь благородному делу в качестве почетного члена попечительского совета Лазаревского института, а в доме его не раз бывали Пушкин и Лермонтов. Многие лермонтоведы уверены, что «Бородино» навеяно и рассказами бравого генерала.

Часто встречаясь с Лазаревыми, обсуждая многочисленные вопросы российского предпринимательства и армянского сообщества, генерал подал им мысль об учреждении приюта «для удрученных старостью, недугами и лишенных средств к существованию».
В Москве всегда было много нищих и бездомных. В связи с отсутствием системы государственной помощи бедным, а также в периоды эпидемий, пожаров, неурожаев, войн толпы людей, лишенных средств к существованию, устремлялись в Москву в надежде найти здесь защиту, приют и пропитание. В конце XVII века был разработан проект указа, предусматривающий широкую программу социальных мер по ликвидации нищенства. Строго предписывалось собрать всех бездомных и нищих, выделить из них действительно нетрудоспособных и поместить в госпитали и богадельни или в монастыри. Для беспризорных детей рекомендовалось создать особые дворы, где учили бы грамоте и ремеслам. Указ так и остался нереализованным.

В петровские времена репрессии против нищих и бездомных ужесточились. Народ не понимал и не принимал преследований бездомных и нищих, считал это дело противоестественным и безбожным. Бездомные, калеки, убогие и юродивые считались людьми божьими. Однако, правительство не ограничивалось одними репрессивными мерами против бездомных и нищих. Указом от 31 января 1712 года предписывалось: "По всем губерниям учинить шпиталеты для самых увечных, таких, которые работать не могут..." Всего с конца XVII века до 1775 года вышло около 70 указов, касающихся нищенства. В основном они сводились к тому, что нищенство следует запретить, нетрудоспособных поместить в богадельни, детей в приюты, а работоспособных привлечь к труду или мобилизовать в армию. Большинство распоряжений не имели под собой социальной и экономической базы, однако это не уменьшало желание властей запретить нищету в нищем государстве.

В конце XVIII и на протяжении XIX веков строительство частных больниц и приютов для бедного населения стало делом престижа. Сначала дворянская аристократия – крупные землевладельцы, а затем промышленники и купцы вкладывали средства в благотворительные дела, стремясь зарекомендовать себя в глазах общественности.
Генерал Павел Меликов, который давно вынашивал эту идею и деятельно трудился над её воплощением в жизнь, предложил братьям построить приют для неимущих армян при церкви Сурб Хач. Братья Лазаревы почли открытие такого приюта «достойным рода» и с большим энтузиазмом отнеслись к проекту.
«Действительные статские советники Иван Акимович и Христофор Акимович, будучи всегда наследственными благотворителями бедных армян, содействовали полезному учреждению», поддержали постройку трехэтажного каменного приюта во дворе церкви Сурб Хач, передав в дар на эти цели часть своей собственной прицерковной земли.

Узнав о таком начинании, вся московская община проявила живейший интерес, стали собирать необходимую сумму. Лазаревы с младшим братом Лазарем внесли в благотворительный фонд 5.000 рублей. Скинулись все армянские купцы и предприниматели, ведь это уже было делом чести, тем более, что передачу земли для постройки царь высочайшим повелением утвердил. Община набрала около 17000 рублей. И тут неожиданно московский купец 3-й гильдии, благотворитель и почетный гражданин Москвы, уроженец карабахского Хндзористана Исай Моисеевич Каспаров (Касперовъ) вносит в это богоугодное дело 50.000 тысяч рублей. Его именем приют и будет назван – «Гаспарян ахкатаноц» – «Касперовский приют для бедных армян».

Касперовскийарм

Фактически, это была богадельня, благотворительное заведение для содержания нетрудоспособных лиц (престарелых, немощных, инвалидов, калек и выздоравливающих).
Существенным признаком богадельни является полное содержание проживающих в ней.

КнигаКасперск

Согласно Уставу, Высочайше утвержденному в 1845 году, приют находился под Высоким патронатом Католикоса всех армян Нерсеса Аштаракеци, а в июне 1844 года католикос освятил и открыл приют.
«Богъ благословил благородное усилие Меликова. Планъ, составленный ими для приюта бедных армянъ в Москве, был одобрен многими лицами из этой нации, которые имели возможность осуществить его, и преимущественно на это великое дело пожертвовалъ значительную часть своего капитала Почётный гражданин и кавалер Исайя Моисеевич Касперовъ».

Каспаров и после постройки приюта очень много сделал для своего детища. И вполне заслуженно приют был назван его именем.
Устав «Касперовского дома для приюта бедных армян в Москве», среди армян называли «Гаспарян ахкатаноц». Вот некоторые параграфы из этого Устава:

Параграф 7
Все полицейские обязанности, касательно дома приюта, возлагаются на церковного старосту, под главным ведением Совета, коему он представляет о встретившихся беспорядках и о мерах к отвращению оных.

Параграф 8
Бессменный и временные члены должны собираться один раз в месяц, а в случае надобности и чаще, для рассмотрения всех дел онаго.

Параграф 10
Из отчётов составляется ежегодный отчёт, который … представляется Господину Попечителю Московских церквей и Епархиальному начальству для донесения Верховному Патриарху.
Он состоит под особенным попечительством Верховнаго Патриарха, Католикоса всех армян.

Параграф 12.
На первое время согласно со средствами заведения, бедные, в него принимаемые, должны пользоваться квартирою, отоплением, и освещением.

А в духовном завещании в перечне: «отправить в монастырь Канцасарский, что в Карабагской провинции, отправить покров для престола, ризу, стихарь, митру, и то же самое в провинции Хачанинской в селе Хунцоростан», где он родился.
Не забыл он, как уже отмечено, и возведение каменной ограды вокруг Армянского кладбища, находящегося за Пресненской заставой, «подле русскаго Ваганьковского кладбища»

Но не только для приюта трудился купец Каспаров. Годом ранее он учредил две именные стипендии для армян-сирот, воспитанников Лазаревского института, завещал средства для строительства каменного забора вокруг армянского кладбища. В конце 1859 года забор стараниями его душеприказчика И.С. Ананова и И.Е. Багдадова был построен, что было очень кстати, так как упрочило границы кладбища на случай возможного его уменьшения. Про самого Касперского не так уж много информации. Родился в Хндзористане, в 1781, умер в 1847. Купец третьей гильдии.

Гораздо больше сведений имеется про генерала Меликова. Инициатор Касперовского приюта «Гаспарян ахкатаноц», (которому он завещал свои сбережения), Меликов Павел Моисеевич (Погос Мовсесович Меликянц,1781-1848), генерал-майор, происходил из старинного карабахско-армянского княжеского рода. Родился в 1781 году в Астрахани в семье мелика Мовсеса Меликянца. Павел Меликов – участник заграничных походов русской армии 1813-1814, участник Отечественной войны 1812 года, участник битвы при Бородине, награждён высокими наградами (в том числе за храбрость награжден золотой саблей). Даже король Пруссии Фридрих Вильгельм III воздал должное его мужеству, наградив боевым орденом. В 1816 году он был назначен комендантом Бакинской крепости, откуда обеспечивал доставку зерна голодающим в Туркмении. Современники пишут, что «при Меликове в летнее время город безбоязненно спал с открытыми окнами, старожилы по воскресеньям и в праздники играли в нарды и попивали чай, а молодежь без опаски ходила гулять на Крепостной вал».
А это строки из его завещания:
«В жизни моей много сладостных минут доставили мне и ревностное исполнение долга моего на поприще военной и гражданской службы, и милостивое внимание ко мне монарха, и лестные награды его, доказывающие, что истинно усердная служба никогда за царем не пропадает…».

Конфуций и Клава
У меня свои доводы
galkoval
Иногда такая ностальгия вылезет, как подумаешь, совсем ни к чему, как сказал бы мой любимый Гоголь. А вот перед глазами мои школьные тетради, разноцветные тексты – разными чернилами, перьями и разным почерком… и пошло – поехало…
Вспомнила давеча историю записывающих устройств. В книжных магазинах был канцелярский отдел, там продавались ручки, перья (не путать с гусиным! Его уж не достала я, тот век прошёл!). Гусиные и вороновые перья прослужили человеку добрых десять веков и просуществовали рекордно длительное время – до конца 18 века. Странно думать, что еще наши прадеды писали гусиными перьями. Для работы перо требовалось зачинить: срезать наискосок, заострить, расщепить. Они же дали название складному ножу, которым поправляли перья. Нож назвали перочинным.

Гусиное

А чернильницы, проливайки и непроливайки? Чернила делали сами, продавались таблетки чернильные. С зеленоватым отливом... Растворяешь, а я любила дикую концентрацию, такое письмо при этом получалось! Я обожала делать упражнения по языку, и, быстро высохнув, густые чернила переливались на солнце зелёным перламутром. Подумать только, еще сравнительно недавно потребность в чернилах была огромна. К примеру, в Советском Союзе в середине 80-х годов только Московский завод художественных красок выпускал в год около миллиона флаконов чернил для авторучек, а всего в стране было 80 таких заводов!

ПерьяЧерн

Ручки продавались деревянные и из материала, напоминающего пластмассу, у меня где-то хранится серебряная с чернью, из Тегерана. Этой ручкой свёкор выводил каллиграфическим почерком поздравления.

Перья2

Дальше надо было выбрать перо. А про перья особая песня! Все имели "свой почерк" и названия. Их было с десяток в нашем книжном магазине, по две копейки, что ли. Лучше всего писало «армейское» или «солдатик – с красной звездой»… Неплохо писало перо, называемое «лягушкой». Ещё с одно, по имени «семушка», мягко писало, получался хороший почерк, n 55, узорчатое 86-е, «рондо», «звездочка»… Я выпускала школьную стенгазету и все колонки писала разными перьями и чернилами, чтоб не догадались, что заметки все одного автора, почерк и вправду получался разный.

Перья

О, как я любила свои перья! Хранила их в коробочке. И сама шила из обрывков толстой ткани перочистку, аккуратно обмётывая круглые кусочки ткани крючком, а серединку прошивала пуговицей. Сеточку для чернильницы тоже сама сплетала, я и авоськи плела :) Можно было в торбочку из ткани. Неразливайку, или непроливайку, ставили в углубление парты, но кляксы всё равно были неизбежны…

Египетские школяры вспомнили бы, что перо с расщепом, напоминающее то, которое применяется и до наших дней, изобретено в их Древнем Египте. Тростниковую палочку, с помощью которой писали папирусы, расщепляли. По канальцу между половинками тоненькой струйкой стекали чернила. Толщина текста регулировалась нажатием на кончик пера. Все почти также как в современном пере. Остались плакатные и к авторучкам.

Потом кто-то в класс принёс первую «самописку». Впрочем, и "вечные" перьевые ручки в нашем отечестве выпускались отвратительные. Скребли, текли...

ПерьяАвто

У меня все руки были в чернилах – отечественные протекали, их надо было мыть… да и китайские, красивого кремового цвета папа покупал по семь рублей, по числу детей… тоже были не очень удобны, тем более, что часто их теряли. Легче стало с шариковыми ручками. В 1938 году венгерский художник, скульптор и журналист Л.Биро и его брат (по специальности химик, между прочим) получили патент на конструкцию ручки, в которой чернила подавались к пишущему шарику давлением поршня.

В Австрии заменили жидкие чернила чернильной пастой, которая при соприкосновении с воздухом быстро высыхает. Так появилась шариковая ручка и закончилась эпоха величайшего и простейшего изобретения человечества =жидких чернил. Везде стояли заправки – стержни не выбрасывали. Потом их стали продавать отдельно, ну а сейчас = сами знаете, какое раздолье.

Но я давно уже, с 95-го года перешла на клаву. До неё я печатала на Эрике и электрической Ятрани. За Эрикой по совету шефа, я с ночи стояла в очереди в магазин на Пушкинской площади, записалась, а через полгода зять приехал и заплатил за эту мечту! На ней я училась, тоже по совету шефа, печатать слепым десятипальцевым методом, напечатала две редакции диссертации и отнесла профессиональной машинистке: сил не было исправлять, на машинке это довольно муторное занятие. Эрика до сих пор стоит у меня дома, а в родительском подвале стоят две мамины немецкие машинки – одна вот такая. А ещё помню, что пишущие машинки надо было в спецотделе регистрировать. Чтоб листовки не напечатать, стало быть.

Перья3

А несколько лет назад я была в Китае и видела там стелы с высеченными на них иероглифами с высказываниями Конфуция… Пятый век до новой эры! Ровные, как печатные!

Перья4

Вдруг вспомнилось…

Немного про наш гимн...
У меня свои доводы
galkoval
Было их триста: всё юношей цвет,
Смерть их скосила – их нет!


На берегу Мраморного моря расположился древний город Родосто, когда-то Византий, а теперь Текирдаг. В конце девятнадцатого века около трети жителей в городе были армяне. В Родосто родились Вазген Первый, Анри Верней.
А ещё раньше, в году 1885, в Родосто, в семье скромного сапожника, прихожанина армянской церкви, родился наш герой, замечательный армянский композитор Барсех Каначян .
Из Родосто их семья переехала в Полис – Константинополь, в эти годы участились погромы, армяне уже стали спасаться кто куда. В Полисе было много школ для армян, здесь он успевает получить начальное образование, но и отсюда, в 1896-ом, после Аданской и Зейтунской резни, Каначяны переселяются в Варну. Кажется, в Болгарии было спокойней… главное, там армянам можно было учиться.

Однажды в отсутствие Барсеха в их дом зашёл торговец и предложил купить хорошую, настоящую скрипку. Отец давно знал, как сын хочет играть на настоящей скрипке. Отдав за неё большую часть своих сбережений, он положил её на видное место. Придя домой и увидев свою мечту, Барсех бросился к скрипке и больше с ней не расставался.

БарсехСкрипка

Устроившись на службу к торговцу из Вана, Барсех в свободное время стал брать уроки скрипки, теории музыки, хороведения в школе Натан-бек Амирханяна. А гармонии и фортепиано Каначян учится уже в Бухаресте в училище Жоржа Пуюка.

Но в Румынию врывался революционный дух из России, и там тоже стало неспокойно. Во время войны, в 1905 году в Бухаресте, неизвестно за что (возможно, случайно) его арестовали. Встревоженный Каначян уезжает обратно в Варну, где знакомится с Тиграном Чухаджяном, начинает ездить по разным городам, давать концерты с хорами. Однако, как и многие доверчивые интеллигенты того трагического времени, Каначяны после некоторых преобразований и объявленных танзиматов поверили в демократическое будущее Османской империи, и семья возвратилась обратно в Полис…
Здесь молодой Барсех организует духовой оркестр «Кнар» (Лира), начинает преподавать и делает первые композиторские шаги.

И вот происходит судьбоносная встреча с гением армянской музыки. Когда Барсех впервые оказался на концерте Комитаса, он был просто потрясён.
Как считал сам Каначян, самой определяющей в его жизни стала эта встреча с Комитасом. После концерта вардапета Барсех бросился на сцену и, обратившись к Комитасу, взволнованно сказал:
– Маэстро, хочу у вас брать уроки…

komitas

В этот день Каначян обрёл учителя и свою музыку – настоящую армянскую песню. Он стал заниматься в кружке «Искусство гармонизации», отсюда и вышли те самые ученики Комитаса, которые объединятся в группу "Пять учеников Комитаса", основной задачей которой становится пропаганда творчества своего великого учителя. Они организуют концерты, публикуют сборники "Армянские гусанские песни", собирают хоры и оркестры, занимаются воспитанием подрастающего поколения. Крупной удачей стал для него хор «Гусан», про хор «Гусан» можно говорить долго… Созданный в 1910 году в Константинополе и возглавляемый Комитасом (более 400 участников), хор долгое время остается непревзойденным в хоровом искусстве стран Ближнего Востока.

Ученики

Выступая в хоре «Гусан» в числе комитасовских «пяти воспитанников», Каначян берёт уроки гармонии и увлекается хоровой музыкой… Надо сказать, что это явление было исключительным не только в качестве армянского культурного достижения. Еще более уникальным оно становилось от того, что было осуществлено в мусульманском мире, поскольку групповое, хоровое искусство, да еще с участием женщин, противоречило канонам исламской религии. Кстати, основателями в становлении театрального, танцевального и хорового искусства на Востоке почти всегда были армяне.
В 1919 году Барсех участвует в концерте, посвящённом Комитасу и управляет сводным хором в 400 человек. Это очень большой хор!
И пять Комитасовских учеников продолжают музицировать и обрабатывать армянские патриотические песни… Года два Каначян продолжает учиться музыке в Париже, организует хоры в армянских колониях, а с 1928 года преподаёт в школе Мелконян на Кипре, затем в семинарии Ншана Паланджяна. Париж, Кипр, Бейрут… не было никаких границ для армянского музыканта…

Теперь Каначян основал хор «Гусан» в Бейруте. Этот хор состоял уже из женщин и мужчин, для хора Каначян обработал несколько армянских и арабских песен, и концерты этого хора пользовались неизменным успехом. Но вот преемника Каначян не успел подготовить – ослеп, заболел, и 17 лет не имел возможности полноценно работать… А после смерти Каначяна хор и вовсе почти распался. Восстановить некогда славный хор много лет спустя армяне из Ливана пригласят молодого и талантливого патриота, армянского музыканта маэстро Арутюна Топикяна.
Топикян едет в Бейрут, где после 17 лет молчания возрождает хор «Гусан», созданный Барсегом Каначяном. А традиция армянских музыкантов исполнять арабские песни на свой лад вперемешку с армянскими в странах проживания арабского населения ярко воплотилась в деятельности его ученика Паргева Паслакяна, который с необычайным успехом выступает со своим хором, состоящим из 80 певцов, кстати, арабов.
Он получил свой первый приз на одном из фестов в Польше, когда арабский хор стал исполнять Комитаса. Обычно арабы поют одноголосие. А тут – топикяновская школа дирижирования традиционным четырёхголосым хором, что ввергло поляков в неподдельное изумление. Арабы – и четырёхголосие! К тому же исполняли произведения христианского вардапета Комитаса… Аудитория в мусульманских странах, в которых хор постоянно концертирует, с неизменным вниманием слушает песни Комитаса, Барсеха Каначяна, Мансуряна…

16708613_1466375993386165_8007547055035708259_n

Проработав 3 года в Бейруте, Топикян дал восхитительный концерт с обновлённым хором, сохранив, таким образом, и сам хор, и восстановив традиции композитора Каначяна. Среди записанных Топикяном хоровых произведений достойное место занимают каначяновские мелодии. Затем он вновь возвращается в Ереван с четким намерением стать первым исполнителем всего светского и духовного наследия Комитаса, записать и достойно представить слушателям истинного Комитаса. К его чести, надо сказать, намерения он исполнил, и его Ереванский камерный хор при поддержке св. Эчмиадзина сумел записать почти всё, что было задумано.

Дириж



Каначян создал около 30 хоровых произведений, в том числе «Нанор», считающееся явлением в хоровом искусстве, и 10 сольных песен на слова армянских классиков, и около 20 детских песен.

ЗаПианино

За столом и в кругу друзей мы часто поём известные песни Каначяна (или обработанные им), не всегда зная автора.
Вспомним их. Это прекрасная и нежная колыбельная «Орор»,

Усни, моё чадо, глазки закрой,
Сон пусть укроет тебя,
Баю – бай, орор, сны нас ждут давно
Сладкий мой сынок, хочешь спать, родной,

Ты усни и сам, дай заснуть и мне,
Орор мой сынок, орор и нани,
Сладкий мой сынок, хочешь спать, усни…
Пресвятая мать, дай нам сладкий сон… (перевод Г.Рштуни)

Семья (1)

Это "Урени" на слова Ованеса Туманяна, "Цов ачер" на слова Аветика Исаакяна, "Цайгерг" на слова Кучака…
Это «Бам, поротан!», которую мы так любим петь в патриотическом экстазе, воинственно постукивая по столу…

И, наконец, это ставший нашим гимном «Мер Айреник» («Наша родина») на слова великого свободолюбца, поэта Микаэла Налбандяна, об этой песне можно многое рассказать…

«Мер Айреник» немного напоминает итальянские напевы. В начале XX века лирическая песня не мешала армянским воинам брать неприступные бастионы, завоевывая независимость своей родины, которая освободится «лишь волей смелых сыновей».
Тогда «Мер Айреник» была просто патриотической песней на стихи Микаэла Налбандяна, назвавшего свое произведение «Песней итальянской девушки».

История эта началась она в 1857 году в итальянском Сапри, когда триста молодых и сильных повстанцев погибли в бою с батальонами испанских Бурбонов. Сразу после этого было опубликовано стихотворение «Жница из Сапри» Луиджи Меркантини – рассказ о сражении автор вложил в уста молодой девушки, собирающей колосья пшеницы неподалеку от городских ворот.

Русский (прозаический) перевод «Жницы из Сапри» впервые был опубликован Герценом в 37-й главе «Былое и думы»: некоторые исследователи считают, что «Песня итальянской девушки» Микаэла Налбандяна – это вольный перевод сочинения Меркантини, с которым армянский философ и публицист, поддерживающий взгляды российских революционеров, якобы ознакомился в русской версии. Достаточно прочесть герценовское переложение и стихотворение Микаэла Налбандяна, чтобы увидеть, что там нет никакого переводческого сходства. Налбандян мог слышать стихотворение и сам в 1859-м в революционно настроенной Италии, которую посетил по пути в Лондон, где, кстати, встретился с Герценом и его единомышленниками.

Рассказывает Герцен, «Былое и думы»:
«Вот бедный прозаический перевод этих удивительных строк, перешедших в народную легенду:
«Они сошли с оружием в руках, но они не воевал с нами: они бросились на землю и целовали ее; я взглянула на каждого из них, на каждого – у всех дрожала слеза на глазах, и у всех была улыбка. Нам говорили, что это разбойники, вышедшие из своих вертепов; но они ничего не взяли, ни даже куска хлеба, и мы только слышали от них одно восклицание? «Мы пришли умереть за наш край!»
Их было триста, они были молоды и сильны… и все погибли!
Перед ними шел молодой золотовласый вождь с голубыми глазами… Я приободрилась, взяла его за руку и спросила: «Куда идешь ты, прекрасный вождь?» Он посмотрел на меня и сказал: «Сестра моя, иду умирать за родину». И сильно заныло мое сердце, и я не в силах была вымолвить: «Бог тебе в помощь!»
Их было триста, они были молоды и сильны… и все погибли!» И я знал bel capitano (прекрасного вождя) и не раз беседовал с ним о судьбах его печальной родины… (итал.) (Прим. А. И. Герцена.).

А вот известный перевод Курочкина:

Жница из Сапри

«Eran trecento, eran giovanile – forti
E sono morti!»
Их было триста, они были молоды и сильны…
И умерли!
Шла я на жниву, гляжу – на волнах
‎С скоростью, глазу заметной
Судно несется на всех парусах,
‎Флаг развевая приветно.
К острову Понца пристало оно,
‎Но не осталося там,
Высадку сделать, казалося, к нам
‎Было на нем решено.
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Много оружие было на них,
‎Но, без боязни напрасной,
Я посмотрела и, лиц молодых
‎Помню я образ прекрасный.
На берег выйдя, к земле дорогой
‎Каждый устами приник;
‎Можно ль, чтоб в души такие проник
Умысел злобный какой?
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Я поняла, что любовью полны,
‎А не враждою их груди,
Не на грабеж и разбои войны,
‎Видно пришли эти люди.
Дружный их клик и доселе живет
‎В сердце глубоко моем:
‎«Братья! за родину дружно умрем,
Дело нас славное ждет!»
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Юноша вел их: задумчив был он,
‎С твердой походкой героя,
Ясные очи и кудри, как лен
‎Не позабуду его я!
Что со мной сталось, мне трудно понять,
‎Но, я спросила его
Смело, куда он идет? для чего?
‎Он отвечал: «умирать!»
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
«Родине нашей», он так мне сказал,
‎«Славное время настало»,
Кротко – сестрою меня он назвал;
‎Сердце во мне застучало.
Я в этот день работать не могла…
‎Я полюбила их всех!
‎С горьким предчувствием, будто на смех,
Я вслед за ними пошла.
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Боже мой! что мне увидеть пришлось!
‎Дважды солдат мы встречали,
Дважды нам дело легко обошлось,
‎Ружья мы их отобрали!
Но, лишь до стен мы Чертозы дошли
‎Встретили войско, и град
‎Пуль полетел в нас – дым черный и смрад
Клубом вставали вдали…
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Более тысячи было солдат,
‎Их только триста, но смело
Бились они – не сдаваясь назад
‎Кровь их рекою алела…
Тщетно с тоской я молилась за них
‎Все они пали… и он –
‎Ясные очи и кудри, как лен
Пал, проклиная злодеев своих.
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет! (Пер. Курочкина)

В июне 1859 в курортном городке Бан-Зоден Микаэл Налбандян пишет «Песню итальянской девушки», которую через три года под псевдонимом Комс Эмануэль (Граф Эмануэль) публикует в московском армянском журнале «Юсисапайл» и константинопольской газете «Мегу». Где прославляет итальянок, готовых бороться за свободу своей родины, приводя их в пример своим соотечественницам.

«Ահա’, եղբայր, քեզ մի դրոշ,
Որ իմ ձեռքով գործեցի,
Գիշերները ես քուն չեղա,
Արտասուքով լվացի:
Նայի’ր նորան, երեք գունով,
Նվիրական մեր նշան,
Թո’ղ փողփողի թշնամու դեմ,
Թո’ղ կործանվի Ավստրիան»:

«Գնա’, եղբայր, աստված քեզ հույս,
Ազգի սերը քաջալեր,
Գնա’, թեև չեմ կարող գալ,
Բայց իմ հոգին քեզ ընկեր:

Գնա’ մեռիր դու քաջի պես,
Թող չտեսնե թշնամին ,
Քո թիկունքը, թող նա չասե
Թե վատ է իտալացին»:

«Ո’հ, իմ սիրտը կտրատվում է,
Տեսանելով այսպես սեր
Դեպի թշվառ մի հայրենիք,
Որ ոտնակոխ եղած էր:

Սորա կեսը, կեսի կեսը,
Գեթ երևեր մեր ազգում.
Բայց մեր կանայք… ո~ւր Եղիշե,
Ո~ւր մեր տիկնայք փափկասուն:

Ո’հ… արտասուք ինձ խեղդում են,
Այլ չեմ կարող բան խոսել.
Չէ’… թշվառ չէ Իտալիան,
Եթե կանայք այսպես են»:


«Ամենայն տեղ մահը մի է,
Մարդ մի անգամ պիտ մեռնե.
Բայց երանի~, որ յուր ազգի
Ազատության կըզոհվի:

Вот тебе, брат мой флаг
Сотканный моими руками
Бессоными ночами я соткала его
и омыла слезами

Посмотри на него: трёхцветный он
Наш сокровенный знак
пусть сверкает перед врагом
И пусть погибнет Австрия!

Иди, мой брат и Бог с тобою
Поощрит тебя любовь народа
Ты иди, а я не смогу идти:
Хотя и душою с тобою

Иди! И если умрёшь, то как храбрец,
пусть не увидит враг твоей спины,
Пусть не смеет сказать,
Худого слова про итальянца!

О, моё сердце разрывается
Видя такую любовь
К несчастной родине
Что под пятою врага

Если б хоть половина
Таких оказались у нас
Но наши женщины, куда там,
Слишком уж хрупкие

О, слёзы душат меня
Больше не могу говорить
Нет, не пропадёт Италия,
Если есть такие женщины!

Всюду смерть одинакова,
Человек умирает только раз,
Но блажен тот, кто погибнет
За свободу своего народа!



Первая Республика избрала гимном эту песню, немного переделав несколько слов.

Մեր հայրենիք, ազատ անկախ,
Որ ապրել է դարեդար
Իր որդիքը արդ կանչում է
Ազատ, անկախ Հայաստան։

Ահա եղբայր քեզ մի դրոշ,
Որ իմ ձեռքով գործեցի,
Գիշերները ես քուն չեղա,
Արտասուքով լվացի։

Նայիր նրան՝ երեք գույնով,
Նվիրական մեկ նշան
Թող փողփողի թշնամու դեմ
Թող միշտ պանծա Հայաստան։

Ամենայն տեղ մահը մի է
Մարդ մի անգամ պի՛տ մեռնի,
Բայց երանի, որ յուր ազգի
Ազատության կզոհվի…

Родина наша, свободная, независимая,
Что жила веками,
Своих сынов ныне созывает
В свободную, независимую Армению.

Вот тебе, брат мой, флаг,
Который я соткала своими руками,
Ночами я не спала,
Слезами омыла.

Посмотри на него, в трех цветах,
Священный наш знак,
Пусть блистает перед врагами,
Пусть всегда будет Армения!

Всюду смерть одинакова,
Человек умирает только раз,
Но блажен тот, кто погибнет
За свободу своего народа.


Вот после всего этого пусть кто-нибудь утверждает, что это перевод «Жницы»! С очень большой натяжкой можно назвать «Песню итальянки» Микаэла Налбандяна переводом «Жницы из Сапри» Луиджи Меркантини, а то и вовсе нет! Скорее всего, Налбандян, опасаясь царской цензуры, попросту замаскировал свое патриотическое стихотворение под лирическую песню, посвященную итальянской девушке. Но мы помним, что это пока ещё не песня, а стихотворение!

Дальше идёт ещё более захватывающая история!

В пятницу, 15 марта 1885 года, в год, когда родился Барсех Каначян, в тифлисском театре Арцруни в хоровом исполнении состоялась мировая премьера «Песни итальянской девушки». Мужской хор из 15 человек, одетых в армянские национальные костюмы, пел эту песню под управлением неизвестного молодого музыканта.
Музыку к стихам Налбандяна сочинил талантливый молодой самоучка, будущий армянский композитор, хоровой дирижёр, фольклорист и музыкальный просветитель Хачатур Маркари (Маркарян) – Христофор Кара-Мурза, который, как и Налбандян, старался не афишировать свое имя – автор музыки не указан даже на оригинальных нотах.

KARA-MURZA_KHristofor_Makarovich_1

Христофор (Хачатур) Макарович Кара-Мурза родился в 1853 в Карасубазаре (сейчас это Белогорск), а умер в 1902 в Тифлисе. Его предки и отец – уроженцы Крыма, а их предки переселились в Крым из Константинополя в начале XIX столетия. В 1882 году Христофор Макарович из Крыма уехал, поселившись в Тифлисе. Кара-Мурза известен как основоположник четырехголосного армянского хорового пения. Здесь он создал первый армянский хор из 15 человек с хорошими голосовыми данными. И как раз с этим хором Кара-Мурза в 1885 году выступал с концертом в театре Арцруни с программой, состоящей из 22 номеров армянских песен, им же собранных и аранжированных в четыре голоса. И среди этих песен была впервые исполнена та самая, слова которой написал «Комс Эмануэль» – Микаэл Налбандян, кстати, тоже потомок крымских армян, переселившихся в донские степи по указу матушки Екатерины. Под этим псевдонимом «Комс Эммануэль» Налбандян много писал для армянского журнала «Юсисапайл» («Северное сияние»)
За 17 лет своей музыкальной деятельности Кара-Мурза побывал в 47 городах, в которых организовал 90 хоров и 248 раз выступал со своими концертами. Во всех этих хорах участвовало около 6 000 человек мужчин и женщин. За это же время Христофор Макарович в различных городах собрал, обработал и аранжировал 320 армянских народных песен. Кроме этого, он проявил свои композиторские способности, написав 67 собственных произведений. В его хоре пели и Комитас, и Романос Меликян…
Аранжировка всех этих песен носила несколько простой характер, не было той глубины и сложности, которую мы находим в аранжировках у последующих армянских музыкантов – композиторов. По-видимому, простота аранжировки у Кара-Мурзы была обусловлена уровнем музыкального развития и подготовки людей, с которыми ему приходилось работать и делала их доступными для самых широких кругов слушателей, подготавливала их для восприятия более развитой и сложной музыки. Сам Комитас относился к Христофору Макаровичу очень корректно и с большим уважением. Он дал самые лестные отзывы о его творчестве, как пионера в армянской музыке, указав только на некоторую простоту его аранжировки.
Кстати, одну из любимейших народных песен «Цицернак» (слова к которой написал крымчанин, выпускник Лазаревского института Геворг Додохян), обработал для хора и постоянно исполнял на своих концертах Хачатур (Христофор) Кара-Мурза. Музыку для этой ставшей народной песни выбирал Додохян сам, облюбовав одну башкирскую мелодию. Но, конечно, немного обработал в армянском духе. Некоторые музыковеды почему-то, не соблюдая событийную хронологию, присуждают музыку чуть ли не Ипполитову-Иванову. Но тот написал «Армянскую рапсодию» аж в 1895 году! На самом деле, Комитас, дополнил к замечательному прологу и фортепианную партию, где словно слышен клёкот птицы, несколько выправил мелодию, обогатил, ударения в словах привёл в соответствие с музыкой, сделав родным для армянского звучания.

Кара-Мурза весьма враждебно относился и к царскому строю, и к султанскому, и несмотря на то, что очень стремился в св. Эчмиадзин, с духовенством тоже не ладил. Те не признавали его четырёхголосие, а стремление распространять четырехголосное пение шельмовалось армянским духовенством как еретизм.
– Бог един! – объясняли служители церкви, и категорически возражали против участия в церковных хорах женщин, допущение которых на клирос считалось святотатством и грубым нарушением церковных канонов. Мало того! За Кара-Мурзой числился ещё один «грех». Он создал невенчанный брак с православной русской женщиной, имел с ней детей и жил с ней…

Особенно Кара-Мурза любил исполнять песни, которые развивали патриотические чувства и призывали армянских трудящихся к борьбе и к защите своих прав. Эти песни он с большим трудом вносил в программу концертов, так как не было города, где бы местный градоначальник или полицмейстер не чинил бы препятствий к печатанию и к вывешиванию афиш, ссылаясь на «тенденциозный характер» песен, намеченных к исполнению на концерте. Многие армянские песни местными цензорами вычеркивались из «программы, что постоянно вызывало у Христофора Макаровича негодование и протест к режиму. А консервативная часть бакинского духовенства, постоянно выступавшая против допущения Кара-Мурза в армянскую церковь, придралась к нему за то, что он армянин-католик и потребовала от ктитора А. Меликяна совместно с настоятелем церкви сделать телеграфный запрос у эчмиадзинского католикоса о возможности допущения Кара-Мурза дирижировать церковным хором в бакинской церкви. И, конечно, на запрос поступил отрицательный ответ за подписью самого католикоса Хримяна.

А вот имя замечательного композитора Барсега Каначяна, которого сегодня считают автором музыки армянского гимна, впервые появляется в сборнике, изданном воспитанниками вардапета Комитаса в Константинополе намного позже, лишь в 1919 году, через 34 года! Обработка, подписанная “Барсег Каначян”, появилась в первом из четырех сборников “Гусан”, изданных учениками Комитаса.
После тифлисской премьеры в 1885 году хор Кара- Мурзы гастролирует по всему Кавказу и Крыму, дает концерты в Константинополе – песня становится популярной во всех армянских общинах. Вскоре по первым словам ее начинают именовать «Мер Айреник»: впервые под этим названием она была исполнена и в Париже – 9 апреля 1916 года на благотворительном концерте в Сорбонне, организованном в поддержку армян, пострадавших во время Геноцида. После вступительной речи президента Ассоциации Анатоля Франса, университетский хор Schola Cantorum под руководством известного композитора Венсана д'Энди исполнил армянскую патриотическую песню «Мер Айреник», которая после битвы под Сардарапатом стала гимном Первой республики, а сейчас – и гимном Третьей, принятым временно до лучшей версии.

Однако мытарства этой песни не совсем закончились. Ушлые любители балета услышали родные и любимые нотки в танце венгерских стражников в замечательном балете Александра Глазунова «Раймонда». Действительно, в нежнейшей обработке русского композитора явно и чётко проглядывается мелодия нашего гимна.
Кто у кого? – вот в чём вопрос.

Поэтому ещё раз вернёмся к датам. Начнём сопоставлять их.
Весной 1896 года директор Петербургских императорских театров И. Всеволожский заказал Глазунову музыку к балету «Раймонда». Срок, отпущенный на эту работу, был крайне мал: балет уже стоял в репертуаре сезона 1897/98 года. Из Ахена он сообщает, что вовсю идет работа над «Раймондой». Примечательно, что и тут не обошлось без курорта, на этот раз сочинение ее продолжалось и на курорте Висбаден, куда композитор поехал из Ахена. Там были написаны два первых акта «Раймонды». А в январе 1898 года на сцене петербургского Мариинского театра состоялась премьера «Раймонды». Кстати, в «Раймонде» много раз танцевала сама Агриппина Ваганова. Спектакль с дивной музыкой стал новым триумфом знаменитого композитора.

Конечно, жаль, что Барсех Каначян, находящийся в бегах то в Болгарии, то в Румынии и Турции, вряд ли мог присутствовать на премьере или последующих постановках в Петербурге (в 1898, 1900 и 1908гг). А уж про Христофора и говорить нечего… При первых же нотах венгерского чардаша оба подпрыгнули бы!

Следовательно, и скорей всего, источник мог быть и общим. Где же мог услышать замечательный русский композитор Глазунов эту мелодию? Да где угодно! Эти напевы были очень распространены в самой Италии.
И в армянских общинах.
Так что выводы делайте сами. Музыку к нашему гимну написал Христофор Кара-Мурза, Барсех Каначян включил эту песню в репертуар своего хора, немножечко обработал и опубликовал в совместном с учениками Комитаса сборнике. Песня эта была исполнена задолго до написания и премьеры «Раймонды», и могла показаться Глазунову народной.

Фотографии Барсеха Каначяна любезно предоставлены её дочерью, Сэдой Каначян.

Творческая встреча с Гоар Рштуни в Доме Москвы (текст)
У меня свои доводы
galkoval
Обычно благодарят или в начале, или в конце. Я хочу поблагодарить директора Дома Москвы за то, что она не сволочь. Объясню, чтоб в шок не попали. Пятого декабря здесь был литературный тарарам, молодые литераторы с Бэллой Эриван и Шуваевой собирались, а я не успевала приехать и в отчаяньи крикнула из Москвы: Сволочи, без меня? Ну, директор оказалась человеком с юмором и заочно изучив мою персону, пригласила в эту программу. А может, это мстя такая?
В программе ты должен объяснить, как оказался на той стезе, которая привела тебя в Дом Москвы в эту передачу. Рассказать о себе. То есть приоткрыть завесу над твоей судьбой, может, тщательно скрываемой…

Моя судьба - судьба народа. Ни на сантиметр не уклонилась от общей генеральной линии.
И тем не менее, судьбу мы творим сами. Вмешиваемся в это дело, мешаем Провидению. Или кто-то другой вылезает и мешает.
Я тоже пыталась помешать. В садике рисовала двор, дом, небо и коров с овцами. Их я видела с малых лет, когда мама, перекинув хурджин через лошадь и засунув по обе стороны меня с сестрой, подымалась к яйла – прививать отары. Цветы на склонах – жёлтые и фиолетовые так и впечатались в мою цветовую карту.

2222222

Мы жили на улице Энгельса напротив Колхоз шука. Это был маленький восточный базар, шумный, грязный, с пассажами мяса, рыбы. Рыба была только ишхан и бахтак, ну и когак. Шеренги ларьков с домашним и совхозным вином. Маленькие и большие воришки шмыгали между кучками покупателей, постоянно кто-то кричал: Лови! Все дружно бежали, ловили, отвесив оплеуху, отпускали… Армяне к ворью довольно толерантные – вон, сколько их развелось, и не мальчишки какие-то, а грамотные. Да, очень грамотное нынче ворьё пошло…

Возвращаясь с работы, мама несла в сумке тетради с контрольными работами. А папа приносил полные провизии два-три пакета из обёрточной бумаги, их делали и продавали за пять копеек слепые. Но почти каждый раз, входя в дом, в другой руке он нёс книжку. Из серии «Мои первые книжки». Однажды принёс «Каштанку» с собачкой на обложке и сказал: Прочти вслух, это великий писатель!
Книжки я заучивала наизусть, тем более, если это были стихи, остальные глотала сразу при поступлении. Тогда все дети и, кажется, все вокруг меня обязательно читали.

Едва научившись читать, я покупала в крайней будке переводные картинки, разрезала тетрадки пополам и выводила: Первый том, второй том… воображала себя писателем: вклеивала переводные картинки и подписывала: «Одинокий верблюд хочет пить воду» или «Девочка в корзинке с мамой идут в ясли». Ну, как сейчас в Фейсбуке.
И вдруг однажды вместо подписи под переводной картинкой у меня получилось стихотворение. Догадайтесь с двух нот, кому было оно посвящено. Конечно, великому вождю и учителю. «Идёт ли снег, идёт ли дождь, мы любим вас, великий вождь!»

До Наири Зарьяна моё стихотворение не дотягивало, помните его? «Гомер Ахилла воспевал, Рустама – Фирдуси!» Одно из лучших, старшее поколение у нас до сих пор уверено, что написал его Чаренц. Но дома только отец разглядел во мне зачатки и сказал: Пойдёшь на филфак! Банасиракан! Мне было девять лет. Остальные домашние хихикали. Тем не менее я до десятого класса была уверена, что пойду в банасиракан.

2222222

Мои сомнения были только насчёт величины – стану ли я великим писателем или нет. «Пионерская правда» моих поэм не понимала, отвечая издевательскими письмами типа: У вас хороший слог, продолжайте писать! Или «У вас интересная тема (а я про Геноцид поэму написала!), учитесь хорошо! Два раза напечатала только – про птичек и кур, наверное. Какой Геноцид в те годы!

И тут вмешалась партия. Хрущёв. В 1959 году. Состоялся Майский пленум ЦК КПСС, про кукурузу и химизацию промышленности. Я сильно засомневалась в моих талантах, потому что ничего путного не создала, кроме нескольких ненапечатанных поэм и неоконченных повестей. Кроме того, мне было не по себе быть армянским поэтом, пишущим по-русски, тогда мне казалось, что армянин о своих переживаниях должен писать по-армянски, а потом его переведут по подстрочнику. И в шестнадцать лет я выбрала химизацию. Ни разу я не пожалела. Это невероятно интересная наука, только химик поймёт меня. Выбрала я аналитику, самый непрестижный спецкурс на факультете. И тоже ни разу не пожалела. Моими руководителями были великие аналитики советской школы, я не подвела их, тут поверьте мне на слово. Ведь никто не знает, что сама великая Тараян ходила к ректору, чтобы тот не разрешил мне переметнуться к физхимикам. И правильно сделала. А ведь она отбирала в основном только мальчиков.

Когда отец студентом ходил по улице Абовян, навстречу могли запросто пройти к «Интуристу» Ширванзаде или Чаренц с Гургеном Маари. Или Бакунц. Или Ханджян мог проехать. В мои студенческие годы отец вздыхал: Ур ен, ур ен, инч глухнер! Исан чка! Где они, где они, какие были головы!
Великие головы при мне ещё не совсем перевелись! По Баграмяну шёл Исаакян, рядом с нашей школой сворачивал домой, по проспекту шёл Ованес Шираз, я его почти каждый день встречала. В университете я бегала на лекции великого банасера – филолога Гранта Тамразяна и там в коридоре, окружённый красивыми поклонницами, дымил Паруйр Севак.

Коротко расскажу о моих встречах с Исаакяном, Рачья и Ширазом. Впрочем, есть ссылки на мои коротенькие новеллы об этих встречах.
http://www.proza.ru/2011/07/21/63
http://www.proza.ru/2011/07/21/60
http://www.proza.ru/2011/07/21/68

Отец любил читать и привил нам всем эту любовь.
Судьба отца – тоже судьба народа. Рос в Игдыре - Сурмалу, и однажды налетели турки и курды. Оказывается, переселяли весь народ за Аракс, те раньше узнали и явились грабить. Всех его братьев и сестёр порубили, его отца тоже, одного самого младшего, двухлетнего, он схватил, побежал в виноградники и спрятался. Потом, когда увидел, что все ушли, он бросился с братишкой к реке, туда все бежали, и он переплыл Араз! Встречали его казаки, то есть русские, как и мою бабушку, мамину маму.

2222222

С тех пор в нашей семье, думаю, во многих, укоренился культ этой благодарности за спасение. И папа решил меня отдать в русскую школу отчасти и за это. На фронте он впервые их увидел вблизи, и тоже полюбил. И поэтому тоже решил отдать в русскую школу. Он тяжело воспринял разоблачение культа личности, хотя страх жил и у нас дома, постоянно жил… Когда я спрашивала про этот Игдыр-Сурмалу, мама одёргивала: Молчи! Они маузеристы! Папу поймают! И я понятия не имела об этой странице жизни и страданиях переселённого народа. Папу могли поймать и после госпиталя, куда он попал после Керченской мясорубки. Иногда мы присутствовали при его рассказах о войне, но тогда детей отсылали в другие комнаты. А прочитала и узнала об этой странице войны – бомбёжке в Керчи намного позже.

Пока однажды – вот тут я повторяю: Случай ненадёжен, но щедр.
Мне случайно попала в руки книга «Игдыр» Эдуарда Исабекяна... В университете все пять лет лекции на армянском языке я записывала на русском, синхронным переводом. Правда, здесь был высококачественный художественный текст, тут я решила перевести и издать эту великую книгу в нашей литературе о нашей судьбе. Все 275 страниц я переводила, плача над ними. За два года работы над книгой я пережила всю жизнь художника вместе с ним, и жизнь отца, и жизнь нашего переселённого народа...

2222222

Как говорят, аппетит приходит во время еды. Параллельно меня заинтриговала личность одного малоизвестного армянина, подданного османской Турции, работающего в пользу Российской империи. Почти год я не вылезала из библиотек и архивов, на работу в Онкоцентр ходила изредка, поэтому из пенсионеров мне первой намекнули завершить химическую деятельность. Через два года намёк я поняла и теперь не могу остановиться.
За это время я написала около 500 стихотворений, 120 рассказов и эссе, 12 или 13 книг, заканчиваю очередную. И каждый раз меня спрашивают: – Зачем тебе всё это? Разве тебе платят?

Пословицы

Все персонажи моих книг – армяне.
Другое не получается, хотя почти треть жизни в России я жила. Мы же в русской школе не проходили историю армянского народа. Вот в университете, общаясь с филфаковцами и историками, мы стали многое узнавать, осмысливая уже потом. Нас растили атеистами. Свасян расписывал страсти по Лео Таксилю, мы дружно смеялись и так же дружно – обратите внимание! бегали в Эчмиадзин ставить свечку и увидеть католикоса. И вот однажды случай свёл меня с летописцем гулаговской истории литературы издателем и бывшим политзаключённым Семёном Виленским. Года четыре мы, волонтёры, пожилые женщины, помогали ему продавать книги репрессированных авторов Гулага. За появление книги о Веапаре Вазгене я благодарна ему. Он пригласил меня к себе домой, так как удивился, что репрессированных никого нет, а я по субботам весь день в киоске, и за разговором предложил: Вот кто у вас кумир народа? Если отгадаете, я вам подарю его фотографию и надиктую воспоминания о нём! Вот кто у вас тогда был кумир? Вы представляете, я угадала! Кумиры все ушли, но я отгадала и уверенно заявила: Вазген!

Веапар

На фотографии улыбался молодой католикос, на обороте его рукой написано: Васкен Первый. Из надиктовки Виленского родилась идея бесед с его ближайшими помощниками в католикосате, кто его знал и дружил с ним. За эту книгу, которую я посвятила открытию Большого Кафедрального собора в Москве, я получила серебряную 7 с половиной граммовую медаль с профилем Вазгена Первого, которой горжусь и про которую шучу, что это самое дорогое серебро в мире за историю человечества, так как издание самой книги мне стоило около 4000 долларов.

Так как химики работают чаще всего параллельно на параллельных столах, я почти одновременно закончила другую книгу, про франгов Армении и про Патриарха армянокатоликов, (франко-армян), кардинала Григора Агаджаняна, который чуть не стал римским папой. Рукопись восхитила академика Самвела Григоряна, он попросил – или согласно своему характеру, потребовал! стать редактором, я лежала со сломанной пяткой в гипсе, Самвелыч – в больнице, и книга редактировалась. В эти дни академик Григорян получил престижнейшую медаль Вернадского, а больше мне наград не давали. Я через год, к 200-летию Лазаревского института выпустила изящную книгу про последнего Абамелек-Лазарева, посольство, которое сидит в этом здании, даже на празднования юбилея меня ни разу не пригласили, а сотрудники, ссылаясь на посла, долго не пускали на свою территорию сфотографировать знаменитую чугунную лестницу для иллюстрации в книгу.

Кардинал

Рассказывая историю создания моих книг, я не могу не отметить одну особенность. Очень часто у меня случались случайные встречи, случайные находки. Для исследователя это счастье – случайная находка. Например, когда я писала про Манук бея, я нашла 4 новых письма, ни разу не опубликованных, проливающих свет на деятельность Манука. Сама нашла, копалась в архивах. Там же я и обратила внимание на Семён Семёныча Абамелек-Лазарева, попутно ксерила и про него. Как кяварец говорит, чхангара, не помешаить! И через пять лет пригодилось. В архивах я обнаружила, что Семён Семёныч является правнуком Манук бея, а Манука я уже давно считала себе родственником, и решила, что и про правнука должна написать.

МанукБей


Сияние

Вот спрашивают, что такое зануда?
Мол, это тот, кто на вопрос Вонц ес (как дела?), начинает рассказывать. Вот на вопрос: над чем работаешь я начинаю рассказывать. И тут мне говорят: А я один документ видел, там или статью… Делятся, слава богу, многие делятся знаниями от души, бескорыстно. И происходит вот такая случайная находка. Цветок, который украшает историческое повествование. Остаётся его вплести в венок.
Конечно, лучше бы я писала на армянском. А то армяне на русском не читают, русским про армян неинтересно… Вышел у меня и сборник на армянском языке. Рассказы там написаны туманяновским языком. Один из них на пяти страницах вмещает историю нашей независимости…

И вот так, постепенно, я пришла к себе, девочке, которая в девять лет так хотела писать книжки.

Про стихотворения я скажу вот что. Самое первое, которое я всем нутром поняла, на меня оставило огромное впечатление, это четыре строки Некрасова, а затем много лет – весь Некрасов:

И долго, долго я стоял
На берегу родной реки
И в первый раз её назвал
Рекою рабства и тоски.

То есть, гражданская лирика. Мои стихотворения не та чистая поэзия, которая струится со строк наших корифеев. Но это мой разговор по душам. О себе, своих мыслях, переживаниях. Большей частью рифмованных. После переводов с армянских белых стихов я развратилась и стала писать и малорифмованные стихи тоже. И даже белые и верлибр.

Гроздья2

СтихИпроза2

В шестнадцать-семнадцать лет мы выбираем себе профессии. Насколько это верно? Немало молодых людей в двадцать, тридцать лет сворачивают на другую дорогу, и вдруг она оказывается своей.
Я свернула достаточно поздно, поднакопив жизненный опыт для малой прозы, опыт работы над диссертацией, вообще, научный опыт пригодился при создании документально-исторических повествований.

Но всё, что лежит в человеке, что засеяно, даёт всходы. И глядя на мой сегодняшний путь, я могу сказать: тоска по своим корням, необходимость выразиться вывела, привела меня на эту дорогу.
Вообще, когда у меня что-то получается, я говорю: Богу было угодно. Когда не получается, виню себя.
В случае с моим творчеством я думаю, когда хорошо получается, то значит, я способный читатель, ведь сколько гениев литературы ходит у меня в учителях!
А когда не то получается, виню себя – плохо училась, значит.

Книги большие уже боюсь начинать, возраст, то да сё… Вдруг не закончу. Но я люблю рисовать тоже. Ещё в садике рисовала. Помню, портрет Сталина в фуражке. Перерисовала. Однажды, через десять лет, я нашла свою воспитательницу в садике и пошла к ней домой – мой старый детский сад передали ей как квартиру. На стене висели детские рисунки: колхозные хлев, длинный и какие-то существа, повидимому, коровы. И портрет Сталина под стеклом в рамке. Татьяна Азарьевна сказала: Это твои рисунки! И я опять стала рисовать.

Maki

Naturmort

А ещё с шести лет я шью куклы. Вообше шить люблю, тётя была невероятной портнихой, научила. Но недавно встретила 10 головок Барби и сшила чайницы. Очень красивые куклы.
Сейчас мечтаю сшить по каждому вилайету национальные наряды достала рисунки… Осталось перестать писать. Думаю, вот уже закончила одну хорошую, сборник эссе про армян. Но больше не буду.

Кукла 2


666

А это ссылка на видео передачи "Дорога к себе". https://www.youtube.com/watch?v=B8wccbDCN-Y
Я хотела улыбаться, но не получалось, потому как я серьёзный человек. Иногда я не заглядывала в текст и меня заносило. Прошу прощения за разночтения.

Игры моего детства
У меня свои доводы
galkoval
Ниточка


Игры детства… Несомненно, они формируют нас. Но ведь в детстве все играют. Чаще всего, в одни и те же игры, но все становятся разными людьми.
В обширном саду, под шуршащими тополями, на берегу широкого ручья прошло моё арабкирское детство. Неспроста выбрал отец этот участок, засаженный взрослыми абрикосовыми деревьями и виноградником и на берегу мелкого, но убаюкивающего своим журчанием ручья. Он ведь рос в саду на берегу Аракса, с той стороны. И яркие воспоминания детства привели его в такой же райский уголок, а мелководный ручей под окнами шумел так же, как волны многоводного Аракса, но отец по привычке называл ту странную реку Аразом… Почему странная? А оттуда воды не зачерпнёшь, да и в воду не войдёшь…

Дома на нашей улице давно снесли, ручей заковали в широкие трубы, вывели из употребления, а над ним построили много одинаковых хрущёвских домов. А напротив первые этажи купили Ерицяны, размахнулись на большой-пребольшой магазин. Когда менялся президент, хозяева почему-то не рассчитали, выступили за конкурента нынешнего президента (или чтоб нынешний не прошёл), после чего срочно пришлось расплатиться бегством. Ну, и магазином. Как это бывает, сразу же нашлись другие хозяева. Вот на месте этого магазина и был обширный пустырь, на котором мы проводили наше свободное от уроков время, и играли, играли до самозабвения, до самой темноты.

Отец иногда рассказывал, в какие игры они играли ТАМ, по ту сторону Масиса. Игры были те же самые, как и растительность, что по ту, что по эту сторону Арарата.
В его возрасте чаще всего это была игра в кости – «тчан» на нашем языке, сухие бараньи лодыжки (бабки). Хотя эта игра придумана и распространена с незапамятных времен и в разных странах, это, скорей всего, древняя игра тюркских племён, в основном, кочевников-скотоводов, которые и занесли их с собой на земли Нагорья. Отец ведь бежал из Западной Армении, все дети там играли в эти кости…

Не знаю, во что играли в детстве папины ровесницы по ту сторону Араза, мама родилась уже здесь, и, видимо, в воспитательных целях утверждала, что даже в тикник (куклы) не играла, помогали матери по хозяйству. А вот мы, девочки, родившиеся уже после войны, во что только не играли! Классики, город-за город, верёвки, чалик-малик, члик-даста, пахквоци, просто в брноци – ловитки…
Брноци – ловитки ничем не отличаются от обычных салок. На просторной улице это были настоящие ловитки, с разбегом на большие расстояния, а на заасфальтированном пятачке перед школой превращались в чалик-малик… Сторож гонял нас оттуда и мы перескакивали на площадку по соседству с нашей школой, перед Институтом физики, закидав портфели на крылечко. Этот институт потом переделали в американское посольство, почему-то укреплённый, как от нападения артиллерийских полчищ. В тёмные годы над зданием горел огромный фонарь, освещавший тёмный проспект Баграмяна.

Чалик-малик – тут ловить приходится, прыгая на одной ноге. Вообще, дети прыгать любят, но в основном, в чалик-малик играли девочки, интересно, сохранилась ли эта игра в эпоху гаджетов? Чалик-малик мы любили до самозабвения, то есть, забыв про уроки, могли на одной ноге скакать до самой темноты! По ноге я была левша, играли мы в эту, как сейчас кажется, смешную игру, много лет. А я гляжу на мою левую ногу – на этой и варикоз больше, и отекает больше, и думаю: А не потому ли, что я столько прыгала? А вены дрыгали?

Трогательными были игры в детском сау. Там особенно была распространена такая хороводная игра, почему-то называлась Зилина. Хороводились и приседали, хороводились и припевали: хоп, Зилина, Зилинаа… Что это слово означает, я до сих пор не знаю. Удобно для воспитательниц, все дети вместе и перед глазами.
А ещё мы любили в садике играть в платочек и в игру нитки на пальцах. Разные варианты проделывали, все имели названия. Помню – чкут, (мизинец), оророц – колыбель. Эта игра, оказывается, распространена во всех детских садиках мира. У англичан и в Америке она называется «колыбель для кошки», в Германии – «игра ведьмы», на Гавайях – hei (от гавайского «сетка», сети), на острове Пасха – каи-каи, у эскимосов – аджарапрог, индейцев навахо –«непрерывное плетение», в Индонезии – тоёка-тоёка (лестницы, лестница). Среди фигурок, полученных в ходе игры, выделяют «лестницу Якова» (или «ромбы осэджей», «два бриллианта», «чашки с блюдцем», «месяц (солнце) в темноте» и другие… Я видела и взрослых, играющих в эту игру. И давилась от смеха.
А уж платочек складывать – раскладывать! Мой племянник мог часами играть с этим платочком, я его обцеловывала, глядя на его сосредоточенную мордочку при складывании…
Дом наш стоял на углу первой же улицы, параллельной Комитасу, в сторону молоканского сада – «Молокани айги». И улица наша была широкая, никак не хуже улицы Комитаса, а посредине текла та самая то ли мелкая речушка, то ли широкий ручей.

Мы аккуратно складывали пирамиду из семи камушков – «банка-плав», и, метнув камушком по этой пирамидке, разбегались. Дальше не помню, кажется, играли опять в брноци. На вершине покорённой горы тоже принято складывать пирамиду из семи камушков. Такие пирамиды из больших камней, сложенные на вершине горы, на перевале или в святом месте, называются "латза" и посвящаются местным божествам. Иногда увижу на фото эти камушки и улыбаюсь, сразу тепло на душе становится: Банка плав! …

Пирамидкаl


Подустав, начинали бегать уже за чликом, это такая обструганная палочка, с нанесёнными на гранях цифрами. Даста в руке –, очень похожая на кухонную доска, ею ударяли по члику, он взлетал, улетал, а мы бегали за ним – посмотреть, какая цифра сверху, чтоб столько раз ударить ещё и закинуть подальше. Сын плотника Вано, Жорик, тот самый, что мухлевал с выточенными из дерева пасхальными яичками, а потом стал директором комиссионки, был высокий и длиннорукий. И даста, и члики стругал его отец, плотник Вано. В Пасху Вано вытачивал и раскрашивал деревянное яйцо. Жора этим яйцом разбивал у всех пасхальные яички и уносил их домой.
Длинный и длиннорукий Жора как размахнётся! Поддев члик, он посылал его так далеко, что мы не могли даже глазами проследить, куда он упал! Иногда члик падал криво, и обе грани смотрят на тебя, тогда все кричали: Оломба! Хорошее слово. Спросишь: Как дела? Да оломба! Мол, ни то, ни сё…
А, чуть не забыла про пахквоци – прятались мы среди высоких веничных зарослей «авела» на пустыре. «Тузапсех кармир асех»… – зычно кричал ведущий с закрытыми глазами и дети торопливо разбегались по углам. Домой не дозваться… Я всегда пряталась так, что самой становилось скучно – меня не находили, но надо было постоянно менять место. Старший из братьев попадался первым – он нетерпеливо раздвигал кусты, чтоб обозревать ситуацию, и его тут же засекали.

Мальчики к вечеру собирались кучкой вокруг «ола», а мы играли в «классики» или в «паран» – верёвку. Прыгали, прыгали…

holl

hОл мои братья обожали, особенно старший. Он обыгрывал всех в шашки и в hол, целился метко, и попадал прямо в серединку крутящегося hола. hОл — деревянный волчок с конусообразным металлическим наконечником, а хайтан — жгут с петлей. Петля надевается на палец, а жгут наматывается на волчок. Игрок делает резкий выброс рукой, жгут раскручивается, и этот hол начинает вращаться на земле. Поверхность hола украшали цветными полосками, при верчении они сливались в красивые линии… Наградой, как правило, служит hол соперника. Впрочем, в каждом дворе действовали свои правила игры. Настоящие асы владели самыми разнообразными приемами раскрутки волчка – сильным броском сверху, вытягиванием жгута назад, подбрасыванием волчка в воздух. Разными по форме и материалу были и сами волчки, а изготавливали их истинные мастера, которых в каждом районе знали поименно. В Арабкире hолы делали отец Жорика Вануш и Сето, он жил возле ущелья и его глухонемой брат продавал hолы по улицам. Но Сето, зная и уважая мастерство моего младшего брата, время от времени дарил ему разукрашенные hолы. Мальчишки глядели, как брат поддевает красивый, внушительный hол, попав наконечником в чью-то юлу и с завистью восхищённо охали: Сето делал, а что вы хотите!

Через год-два все эти игры, где надо было бегать и прыгать, мы передали нашему младшему поколению, плавно перейдя в подростки. Дальше начинались уже другие игры…
Теперь мы играли в «штаб», пионерлагерь. Территорию на нашей широкой улице летом огораживали, на колышки наматывали верёвки, обклеенные разноцветными флажками. Из фанеры и подручных материалов сколачивали «штаб». Что внутри надо было делать, не помню, но сидеть там любили. По вечерам дети с округи собирались вокруг штаба и мы давали разные представления, пели, танцевали, с важным объявлением номера! Как у настоящих артистов – сначала имя, потом фамилия. Указывали и класс. Роскошно праздновали Джангюлум. С цветами, веночками, бумажками в кувшине. А кувшин несли обязательно на плече.
Во время Вардевара отец запрещал нам выходить из дома, потому что заполнять вёдра мальчишки бегали к ручью, а там были стоки с верхних домов. С тех пор я во время Вардевара стараюсь из дому не выходить, кто знает, что за вода…
Много игр было: на воздухе авалла, лахти, "горцагорц" (это транскрипированный город за город), дома за столом обожали Город-река и виселицу.
В остальное время мы учили уроки и читали книжки. Первый телевизор на улице появился после двадцатого съезда, в доме завскладом Валода. Потом – у нас, в доме главврача, мама со старшей сестрой уговорили отца не отставать от времени. Часть соседей вечером ходили на телевизор к Валоду, часть к нам, а после просмотра наша часть оставалась на текущую диагностику.
Я и тогда телевизор не смотрела, он мешал читать. У нас в классе все читали, у брата в классе все читали, у сестры в классе все читали… Ни телевизора тебе, ни Интернета… Поэтому всё успевали.

15 месяцев, которые могли изменить Россию
У меня свои доводы
galkoval
Михаил Тариелович Лорис-Меликов. Художинк И.К. Айвазовский. 1888 г.


Неизвестный Лорис-Меликов «Ему обязана Россия общим пробуждением»

«Я родился в Тифлисе 19 октября 1824 года. Забавно, что в историю этот день вошел благодаря стихотворению Дельвига «19 октября 1824» про Лицей».

19 октября 1824
Семь лет пролетело, но, дружба,
Ты та же у старых друзей:
Всё любишь лицейские песни,
Всё сердцу твердишь про Лицей.

Весь этот день граф провел очень тихо, вечером Михаил Тариелович обнял каждого из окружавших его членов семьи, закрыл глаза и заснул вечным сном. Как только французский военный министр узнал о смерти графа, он телеграфировал командующему войсками, расположенными в Ницце и Виллафранке, чтобы русскому генералу на похоронах отдана была такая же честь, как французскому дивизионному генералу. .

В день прощания c ним половина всего гарнизона Ниццы и Виллафранки стянулись к вилле. Несколько тысяч любопытных окружали ее, располагаясь вдоль всего прибрежья. Мэры, прокуроры и полный состав офицеров.
Началось шествие при залпах из пушек. Впереди шла музыка егерского полка, потом командующий всеми войсками генерал Гарнье де Таре, за которым шли трубачи, бригада конных жандармов, сабли наголо, траурная колесница, исчезавшая под громадными венками; кисти держали генералы, префект и мэр в парадных костюмах. За колесницею вели походного коня генерала Коаптона, покрытого крепом; на чепраке вышит был французский герб; когда проходила колесница, знамя 159-го полка, завешанное крепом, медленно опустилось до земли, и все строевые офицеры отдали салют саблями. За гробом шли Тариель Михайлович, отец графа, графиня Мария Михайловна, русский консул и огромная толпа русских и иностранцев; убитая горем графиня Нина Ивановна следовала в карете, длинный ряд карет замыкал шествие. Когда процессия завернула на Английское гуляние, раздались вдруг звуки русского гимна.
Read more...Collapse )

Русские сняли шляпы с недоумением, оказалось, что французы, не знакомые с нашими обычаями, сами устроили этот вид чествования, как самую высшую почесть покойному и вместе с тем как знак дружбы, соединяющей их с русскими. Кончилась панихида, снова раздался гром пушек, и все медленно разошлись. Когда вдова покойного показалась у ворот кладбища, музыка снова заиграла русский гимн, потом заменившийся французским национальным гимном при проходе генералитета. Через несколько недель, когда здоровье дочерей покойного графа несколько поправится, а вдова его наберется сил, вся семья отправится в Тифлис, где совершится предание тела родной земле.

Бархатный диктатор, диктатор ума и сердца… просто диктатор, второй после царя… Зависть и восхищение, предательство и высшие награды, надежды и разочарования сплелись вокруг этого человека. Личность, которая, возможно, изменила бы Россию, а значит, и мир. Но, наделённый талантами полководца, администратора, хозяйственника, да и просто человека, он не имел главного – царской крови. А просто служил ей. Царю и Отечеству. И всё же его жизненный путь можно рассматривать как составную часть истории Российского государства.

«Я родился в Тифлисе 19 октября 1824 года. Забавно, что в историю этот день вошел благодаря стихотворению Дельвига «19 октября 1824» про Лицей».

19 октября 1824
Семь лет пролетело, но, дружба,
Ты та же у старых друзей:
Всё любишь лицейские песни,
Всё сердцу твердишь про Лицей.

«Семья моя армянского происхождения. Один из предков моих, князь Мелик Назар, в XVI веке владел городом Лори и получил от персидского шаха Аббаса в 1602 году фирман, подтверждавший древние права его на этот город и одноименную губернию, причём сам Назар принял магометанство; позднее его потомки вернулись в лоно Армянской церкви и были наследственными приставами и князьями Лорийской степи. Есть предание, что предки Лорис – Меликовых переехали из Артвина, хотя они известны минимум с начала 17 века в Лори».
Отец его был полудикий, едва умел подписать свою фамилию на армянском языке, а по-русски ничего не знал, – рассказывал он Кони. Впрочем, что отнюдь не мешало ему стремиться дать сыну хорошее образование.

Корреспондент тифлисской газеты Мелик-Каракозов Ш. вносит в приведенные данные некоторые уточнения: «Кроме Арагвина, графу Лорис-Меликову принадлежит в целости и селение Акоры и часть трех селений: Чанахи, Ворнак и Чочкани. Все эти имения достались ему по наследству и в приданое. Два года тому назад в Чочкани построена армянская церковь на счет покойного графа». Население этих деревень всегда пользовалось любовью Лорис-Меликова, заботившегося «об экономическом благосостоянии своих земляков». (на самом деле это и Чанах, и Чочкан. И вообще, Ахалкалак!)
Лорис-Мелики входили в состав высшего грузинского дворянства и были внесены в VI часть родословной книги Тифлисской губернии. Отец мой жил в Тифлисе, вёл довольно значительную торговлю с Лейпцигом. Мне двенадцать лет и я определен в московский Лазаревский институт восточных языков, откуда был исключён за мелкое хулиганство; Да и не жаль вовсе, многими языкам я там успел учиться»…

По воспоминаниям К.А. Бороздина, «Михаил начал учение в Тифлисском пансионе Арзановых, потом в Нерсисянском училище. В 12 лет он, кроме русского, говорил на французском и немецком языках и владел армянским, грузинским и татарским».

Не заметив, что на стуле что-то намазано, педагог сел и сразу попытался вскочить, да не тут-то было... Клей для математика Степана Суреновича изготовил сам Лорис, откопав из старинной книги рецепт какого-то супер клея... И, конечно же, его тут же выгнали из Лазаревского института. Правда, высшее начальство пожалело, как-никак, дворянская фамилия, и определило в школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров. Кстати, там учился и Лермонтов. Предания о Лермонтове витали в кавалерийской школе и заражали юнкеров поэтическими легендами тридцатых годов. А в Петербурге Лорис близко сошелся и напропалую кутил, просаживая последние деньги с Николенькой – будущим русским поэтом Некрасовым. Однажды (возможно, и не раз) они оказались в трагикомичесой ситуации – уже нечего было закладывать, кроме штанов…
Кто мог подумать, что один из них станет известнейшим поэтом России, а другой – всемогущим диктатором Российской империи?
Впрочем, отличительных признаков у будущего диктатора было много… Многим отличался Мико из Тифлиса от коллег. Он запоем читал! За русской литературой он следил с большою любовью, до последнего времени удерживал в памяти множество стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова и других русских поэтов, и нередко цитировал их в разговоре, любил также приводить остроумные изречения Салтыкова, которого был большим поклонником.

Восемнадцати лет Лорис-Меликов выпущен был корнетом в гусарский полк, в 22 года переведен на Кавказ, где участвовал в нескольких экспедициях. Когда во время Восточной войны 1853 – 56 гг. Н. Н. Муравьев обложил Карс и ему нужна была партизанская команда, которая пресекла бы всякие внешние сношения блокированной крепости, Лорис-Меликов организовал многочисленный отряд, состоявший из армян, грузин, курдов и других (здесь, как и во многом другом, Лорис-Меликову помогало знание нескольких восточных языков), и блистательно исполнил возложенную на него задачу. Про сражения
Однако: «...война с Турцией 1877—1878 годов сопровождалась таким невежеством и невниманием к прошлым моим заслугам, что вот уже 8-ой день, хотя и стыдно сознаваться в этом, не могу отделаться от гнетущего меня чувства досады и раздражения. Я был уверен, что в день открытия памятника от Самодержца нашего или же от его дядюшки – шутовского фельдмаршала Михаила Николаевича последует ко мне, как одному из главных деятелей прошлой войны, приветственная телеграмма... провозгласили целый ряд тостов, бережно не упоминая моего имени... Возвращаясь снова к памятнику. Он сооружен из орудий, отбитых в прошлую войну у неприятеля. Всех орудий было взято 886. Из них 503 взяты войсками действующего в Азиатской Турции корпуса, находившегося со дня открытия войны по день заключения мира под моею командою, а состав корпуса доходил в сентябре 77 г. до 104 тыс. человек». Я один из всей нашей армии был возведен за войну в графское достоинство... (Лорис-Меликов – из надиктовки и письма Белоголовому. 20 октября 1886 г. Ницца).

Правда, был ещё случай. Лорис-Меликов присутствовал на коронации в 1883 г. Существует давний обычай: на коронации производить в фельдмаршалы кого-нибудь из наиболее старейших и выдающихся генералов (так при Николае I был произведен Витгенштейн, при Александре II – кн. М.С. Воронцов). Но в 1883 г. таковыми могли быть Лорис-Меликов и Милютин; потому на этот раз производства в фельдмаршалы не было.

А как же без Турции? Без Турции – никак. Фельдмаршал Кутузов не совсем блестяще владел языком, и то послом в Турции сколько лет был! А уж Лорису с его знанием восточных языков сам Бог велел. Ну, в этот раз царь повелел. В 1860 году М.Т. Лорис-Меликов послан в Константинополь, где вместе с послом России в Турции князем А.Б. Лобановым-Ростовским должен был добиться согласия турецкого правительства «на открытие нам трех пунктов на границе, чтобы туда направить группы переселенцев…». На этот раз переселяли черкесов. Видно, понравилось Лобанову-Ростовскому переселять и выселять. Ведь это ему приписывается та самая печально-известная безобразная фраза, которую армяне не могут простить, а в его лице – чуть ли не всех русских генералов.
Для объяснения отказа России присоединиться к другим державам с требованием автономии для Западной Армении, канцлер (министр иностранных дел в 1895-1896), князь А.Б.Лобанов-Ростовский, говорил: «Я не хочу, чтобы Турецкая Армения сделалась второй Болгарией и русские армяне воспользовались против нас учреждениями, которые создаст армянская автономия под турецким протекторатом». Но разлетелось-то «нам нужна Армения без армян!». Вылетело это, не вылетело… источников и свидетелей пока не могут найти, а жгучее слово живуче…
В марте 1863 г. великий князь Михаил Николаевич собрал во Владикавказе представителей разных народов Терской области и объявил, что их начальником станет генерал Лорис-Меликов. Вопрос о переселении северокавказских народов для нового начальника Терской области стал наиболее сложным. Ему думалось, что можно ограничиться переселением горцев внутри вверенной ему территории – с горных районов на равнину. Но кавказский наместник воспротивился этому. Так началось массовое выселение горцев Терской области в Турцию. В Константинополе по улицам толпами бродили голодные переселенцы, на что обращала внимание европейская пресса, обвиняя правительство России в «варварском насилии» над племенами Кавказа.
На освобожденные земли селили казаков. Так и возникла казачья зона – от Владикавказа до Кумыкской плоскости. О переменах в крае свидетельствовал В.П. Мещерский, посетивший осенью 1877 г. Владикавказ. Начальник Терской области Лорис-Меликов «Маленький городок» «сделал красивым и большим городом, с бульварами, театром, большими зданиями для училищ, казармами, госпиталем и оставил здесь о себе память даровитейшего администратора…» Здесь он пробыл почти 10 лет, проявив блестящие и хозяйственные способности. Не забудем, что край-то нерусский, полудикий, не до конца завоёванный…

Особую заботливость проявлял Лорис-Меликов о народном образовании: число учебных заведений из нескольких десятков возросло при нем до 300 с лишком, на его личные средства учреждено во Владикавказе ремесленное училище, носящее его имя. Но многовековые обычаи и традиции горцев, непрерывное ожидание локальных восстаний – все это не позволяло полностью решить кавказскую проблему. А в русско- турецкой войне Лорис брал неприступные крепости и города: и Ардаган, среди жестокой зимы, в безлесной местности, на высоте 700 футов (213 м) предпринял блокаду Эрзерума. Штурмом овладел Карс, считавшийся неприступным, и разгромил объединенные силы турецких пашей, взяв в плен 17 000 турок и 303 орудия. Тем самым фактически завершил войну на Кавказском театре военных действий. Вот после этого он и получил графа, о котором законно мечтал. «В воздаяние особо важных заслуг и примерно-ревностной, доблестной деятельности в течении всей войны».

Карс

Крепость Карс

В ноябре 1878 г. в Царицын проникли слухи, что в низовьях Волги, в пределах Астраханской губернии, появилась болезнь, от которой люди умирают очень скоро и даже целыми семьями. Ветлянская чума! Графа срочно перевели искоренить страшную заразу. «Лорис-Меликов не любил роскоши и, живя в Царицыне более месяца, вёл жизнь совершенно спартанскую». «Граф Лорис-Меликов вошел в залу с нахмуренным лицом и, кивнув слегка головою на низкий поклон представляющихся, обратился к представителю дворянства и ко мне, как обязательным директорам местной тюрьмы, со следующими словами: «Сегодня я посетил здешнюю тюрьму и пришел в ужас от той тесноты и грязи, которые я там увидел. Это невозможная тюрьма. Выражаю вам мое неудовольствие, я должен вас предупредить, что если найденные мною беспорядки не будут немедленно устранены, то вас, господа, я велю немедленно выслать из Царицына»». (Мельников И. Ветлянская чума в 1878 и 1879 гг. Воспоминания бывшего городского головы в г. Царицыне).

Ковры в кабинетах просто необходимы! «Граф часто работал в своем кабинете с 7–8 ч. утра до часа ночи, а с ним одновременно работали, разумеется, и мы все за своим спешным, ответственным делом. В один из таких вечеров в кабинете графа что-то вдруг загремело, свалилось на пол... Поднялась суматоха... Оказалось, что заработавшийся за своим столом до поздней ночи Михаил Тариелович почувствовал себя дурно и, встав с места, упал в обморок, прямо на пол головою...
Мягкие ковры, устилавшие весь пол кабинета, предохранили графа от сильного ушиба, и все обошлось благополучно. Все же эта ночная тревога среди тишины наших занятий оставила во всех тяжелое впечатление. На другой день граф и вида не подавал, что с ним случилось. Он был только бледнее обыкновенного, но все же работал, начав на этот раз занятия свои часа на два, на три позднее и закончив их к обеду – часам к шести вечера. Вообще Лорис-Меликов, при всей его подвижности и энергии, вовсе не отличался прочным здоровьем и был очень нервозен, а потому тревожная работа его по ветлянской чуме не могла не расстроить в значительной степени его здоровья...». Немалых трудов стоило приведение самой Астрахани в лучшие санитарные условия. Вообще ветлянская чума, закончившаяся рецидивом, о котором я упомянул выше, и наделавшая большой тревоги, хотя и стоила значительных затрат и жертв, но все же принесла немало пользы. И город Астрахань, и вся губерния сильно подтянулись и почистились, что быстро отразилось на их санитарном благополучии.
Простодушно и искренне Лорис недоумевал: «Это, братец, черт знает что такое. В один месяц стоянки моей с войсками под Эрзерумом я потерял от тифа 6 из 12 генералов и 11 тысяч солдат, и Россия не обмолвилась ни одним словом. Здесь в пять месяцев умерло 475 человек, Бог знает еще от чего, а шуму наделали на всю Европу...»
К счастью, эпидемия не развилась и граф Лорис-Меликов возвратился в Петербург. При этом случился факт, который оставил в то время глубокое впечатление. Граф Лорис-Меликов воспользовался только малою частью данного ему кредита, а большую часть возвратил обратно в государственное казначейство, не израсходовав на сомнительные нужды и не раздав чиновникам.

Но не только боевые успехи сопровождали Лориса. Назначение и Харьков Взрыв – покушение Обстановочка Да, видимо, во все времена уподобление европейским демократиям несло опасность разрушения российской государственности. Конституционные монархии вырвавшихся вперёд и процветающих стран Европы будоражили умы студентам, взявшихся за революцию решительно и безотлагательно – убить плохого царя! Покончить с самодержавием! К началу 1880 г. в стране развивался и приобретал новые обороты народнический террор. Организовывались многочисленные кружки, где, в основном, считали террор революционным правосудием. В результате появились идеи цареубийства. Именно исключительный успех, увенчавший деятельность Лорис-Меликова в Харькове, привел к его призыву на пост главного начальника Верховной распорядительной комиссии. Назначение это было встречено всеобщим сочувствием, особенно ввиду заявления Лорис-Меликова, что в поддержке общества он видит "главную силу, могущую содействовать власти в возобновлении правильного течения государственной жизни ". Учредить Верховную следственную комиссию предложил наследник Александр. Император Александр вначале отнесся к этому предложению отрицательно, но затем определенно заявил, что у него в связи с предложением наследника составился новый план, что он считает в данный момент неизбежным принять вполне исключительные меры и для этого решается создать особое временное диктаториальное учреждение с передачей ему некоторых прав верховной власти. Это чрезвычайное учреждение должно было получить наименование «Верховной распорядительной комиссии» и должно было иметь чрезвычайные полномочия, главным образом для борьбы с крамолой; но вместе с тем этой комиссии предоставлялось обсудить создавшееся в России нестерпимое положение и найти способ из него выйти.

Во главе этой комиссии император Александр II решил поставить генерала Лорис-Меликова, того самого единственного из генерал-губернаторов, который обнаружил вместе с значительной энергией в борьбе с революционерами умение привлечь на свою сторону симпатии обывателей, благодаря заботливой охране их прав и интересов от произвола администрации. Через неделю после халтуринского взрыва в Зимнем дворце последовал императорский указ о создании "Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия", наделенной чрезвычайными полномочиями. Граф Лорис-Меликов имел право представлять царя во всех делах, применять любые меры к охране порядка по всей территории Империи и отдавать приказы всем представителям государственной власти.
Но разве только народовольцы и террористы разрушили империю? Кстати, готовя очередное покушение на Александра II, Степан Халтурин устроился в Зимний дворцовым краснодеревщиком. Надо полагать, спецотдел там плохо работал. В Зимнем так отчаянно воровали все, кто мог, что честнейшему народовольцу пришлось несколько раз украсть предметы из царского сервиза, чтобы не выделяться из общей массы. Лорис-Меликов: Два месяца тому назад, Вашему Императорскому Величеству благоугодно было призвать меня к обязанностям главного начальника Верховной Распорядительной Комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия. Не без колебания приступал я к многотрудной задаче, выполнение которой возлагалось на меня монаршими волею и доверием. Вступая в новую сферу деятельности, я не скрывал от себя ни ее трудностей, ни ответственности пред вами и пред Россиею. Я не мог не сознавать, что положение дел достигло того предела, далее которого идти некуда. Неприкосновенность убежища, святость домашнего очага, уважаемая даже дикарями, была нарушена неслыханным в истории событием 5 февраля. Царь русской земли, повелитель 90 млн. подданных, не мог считать себя безопасным в собственном своем жилище...».
«Едва успел оглядеться, вдуматься, научиться, вдруг – бац! – иди управлять уже всем государством. Я имел полномочия объявлять по личному усмотрению высочайшие повеления. Ни один временщик – ни Меншиков, ни Аракчеев – никогда не имели такой всеобъемлющей власти". (в беседе со знаменитым русским юристом и литератором Кони).

Из записок всего лишь фрейлины:
… Поглощенный личными заботами, не имеющими никакого отношения к делам страны, Государь неизбежно должен был ощущать себя счастливым, переложив на кого – нибудь основную тяжесть своего бремени. Впрочем, Лорис был человеком тонким, приятным, вкрадчивым, тактичным, но не внушающим, на мой взгляд, доверия. Его армянское происхождение почти вменялось ему в вину его хулителями. Внешне он представлял собой резко выраженный восточный тип — своей худобой, чрезвычайной бледностью и носом с горбинкой он напоминал больного грифа. Всесилие этого человека в ту пору было так велико, что хотелось бы видеть в нем все таланты и добродетели для блага управляемой им страны. Так, я с удовольствием отметила, что Лорис абсолютно честен и бескорыстен в денежном вопросе. Пусть это будет ему похвалой!..
Государь, доверив ему, так сказать, бразды правления, использовал его в качестве посредника между собой и семьей. Неся бремя административного управления, о котором он, как говорят, не имел ни малейшего понятия, поскольку до сих пор был известен лишь военным талантом, он исполнял вдобавок обязанности Меркурия, летающего от одного дворца к другому, пытаясь примирить непримиримое и желая угодить и волкам, и овцам. (Толстая А.А.)

AlexII

Александр II

Он был диктатором при царствующем монархе! Причём, это был либеральный диктатор! Получив неограниченную власть, он не направил её на усиление репрессий, а ограничил полицейский произвол.
«Моя диктатура не имела ничего общего с административным произволом. С революционерами – террористами, конечно, требовал поступать оперативно и жестко. Ипполит Млодецкий, стрелявший в меня спустя две недели после взрыва Халтурина, был казнен в 24 часа. Это уж позже выяснилось, что стрелять он хотел в царя на празднике, да сорвалось. Царя должны были ликвидировать члены «Народной воли» и Млодецкому не дали «добро» на этот выстрел. Я просто под руку попался…». Сначала его спас плотный мех шубы – в нем застряли три пули, выпущенные народовольцем Млодецким. Дальше всё решил он сам: боевой генерал одним прыжком бросился на террориста, сбил его с ног и передал в руки подоспевшего жандарма. Однако Млодецкий был не случайным убийцей.

Ипполит Млодецкий:
– Не я, так другой, так третий, но Лорис-Меликов, назначенный на борьбу с революцией, будет убит! Хотя никто не назначил Млодецкому убийство именно Лорис-Меликова.
За Млодецкого вступались, но всего несколько месяцев назад стреляли в царя на дворцовой площади, и надо же было ответить на предыдущие теракты! Лорис-Меликов безуспешно ходатайствовал перед государем о сохранении жизни Млодецкому, но широкой публике это было неизвестно.
Суд в России и тогда преследовал одну и ту же самую цель – придать произволу власти видимость законности.
Хотя сам генерал считал, что: В России более, чем где-либо, возможна твердая и решительная система Правительственных действий, направленных к борьбе с крамолою, отнятием у нее удобной почвы, а общественные силы являют у нас более надежную, чем где-либо, опору для государственного порядка.

Эти строки были надиктованы письмом Белоголовому уже больным и полузабытым диктатором с напутствием: «Пусть они лежат в ваших бумагах, быть может, лет через 25, когда от нас пойдет уже лопух, перейдут они в руки будущего Бартенева или Семевского и ознакомят русское общество с переживаемой нами ныне тяжелой эпохой самодурства правительства и холопства подданных». Покойный граф так боялся быть несправедливым, что поспешил поставить на полях слово «большинства»...
Воспоминаний современников о нём много, так как диктатор он был общительный, а в общении прост.

Из этих воспоминаний встаёт довольно цельная, многогранная натура, однако, и полная противоречий. Как и противоречивы взгляды на его деятельность. Царедворцы, в первую очередь, держались самодержавия, как единственного пристанища своей никчемности. Интеллигенция склонна и привыкла сначала обольщаться, потом разочаровываться. На сцену уже вышла студенческая молодёжь, среди которой уже бродили самые разные революционные намерения – от робких ожиданий конституционной монархии до убийства ненавистного царя, как олицетворения самодержавия,..
«Все реформы, новые порядки, новые учреждения предписывались ему... «Ну, слава Богу, – слышится повсюду. – Выбор хороший. Лорис-Меликов с чумою справится!..».
Даже внешность Лориса всяк описывал по-своему.
«Вслед за знаменщиком и зурною въехал во двор генерал на небольшой гнеденькой лошадке.
Черномазый, худощавый, небольшого роста, в простом общеармейском генеральском сюртуке, с азиатскою шашкою через плечо, он не производил никакого впечатления. Надвинутое на лоб кепи в белом чехле сползало почти до самого носа, – большого носа, армянского типа. Загорелое, запыленное лицо желто – оливкового цвета обрамлено было широкими черными бакенбардами, резко оттенявшими худощавость генерала, его впалые щеки с обозначившимися на них от худобы скулами. Из-под кепи зорко глядели черные выразительные глаза, а крупные губы и большой рот прикрывались широкими черными усами». Мой брат приглянулся ему, Лорис постоянно таскал его с собою, угощал сластями и говорил про него:
– Это мой компатриот! Посмотрите, какой черный!.. И глаза-то у него черные... Настоящий армянин!».

«О Лорис-Меликове говорят как о представителе армянского влияния. Тут много что можно сказать. Так как Лорис-Меликов происхождения армянского, то, понятно, с ним связывают мысль об армянском влиянии, о выдвигании вперед армян и т. д. и даже, пожалуй, о какой-то сепарации армян, но, пожив здесь, я пришел к убеждению, что серьезно к таким пустякам относиться по меньшей мере смешно. Армян на военном поприще никто не выдвигает: выдвигаются замечательные дарования и способности, храбрость и неустрашимость. Всякий армянин, пробивший себе дорогу и стяжавший себе имя в Кавказской армии, можно наверное сказать, ни эту дорогу, ни это имя даром или фокусом не приобрел, он сделался истинно русским, пока приобрел в рядах такой высоко и художественно доблестной армии, как Кавказская, честное имя и славу храброго и способного генерала».
Лорис сам о себе часто искренний, просто дворянского звания ему, герою стольких непроигранных и выигранных сражений было мало:
«...Я не стыжусь своих пороков, не скрываю их. Мне хочется быть графом, и я им буду, вот увидите. Я этого добьюсь честным путем, общеполезными заслугами, я эту утеху с бою возьму. Смейтесь над этим сколько угодно, а мне хочется, чтобы дети мои, чтобы потомки мои меня помнили с благодарностью». (Николадзе Н. Из воспоминаний о гр. М.Т. Лорис-Меликове).

Продолжение следует

Пятнадцать месяцев, которые могли бы изменить Россию (2)
У меня свои доводы
galkoval
25

«Граф, невзирая на свое армянское происхождение (над которым он постоянно подшучивал, говоря: «Я, братец, армянский человек, хитрый человек»), отличался беспримерным бескорыстием. В обращении с казенными деньгами, предоставлявшимися ему в неограниченном размере и в совершенно бесконтрольное распределение, он был не только неимоверно педантичен, но даже скуп до смешного, что то поразительнее, что в частной жизни он впадал в другую крайность: цены деньгам не знал, никакого значения им не придавал, никогда их не считал, раздавал всякому, кто попросит, и вечно сидел без гроша. (Скальковский А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове).
«Невзирая на происхождение»… Эх, Скальковский, Скальковский..!

«Служа на Кавказе, граф не знал Петербурга и его партий, он совершенно ложно оценивал силу и значение здешних государственных людей, считал опасными соперниками людей незначительных и рассчитывал на помощь от людей далеко не бывших в состоянии сделать что-либо серьезное и полезное. «Один в поле не воин» — совершенно к нему применимое выражение. Обладая восточным лукавством, он не обладал принципами Макиавелли, а потому власть безграничная была ему не по силам, он создал себе много врагов, но ни одного не сумел нейтрализовать». Скальковский К.А

Это последнее слово, написанное 20 октября 1886 г. самим Лорис-Меликовым было завершено (под диктовку) уже тяжело больным человеком, может быть, даже за несколько месяцев до смерти. (По-видимому, физическая и духовная надломленность М.Т. Лорис-Меликова в это время не позволила ему достойно избежать резких и ревнивых оценок своих сослуживцев и остаться на позициях беспристрастности, о которой он пишет в конце письма, как утверждает редактор. А возможно, это решение всё высказать.
«Я провел полчаса в самой приятной беседе с этим обаятельным человеком, удивляясь обширности его познаний, его знанию людей, его разносторонности.
Быстрота соображения у него удивительная, знание края и людей поразительно. В горах, между горскими племенами у него масса приверженцев, через которых он держит эти племена в руках; приезжают к нему старшины как к отцу, за советом, за разбором; всякому радушный прием в его хлебосольном доме. Чиновники – в строгом повиновении, зная, что Михаила Тариеловича не обойдешь, что спуску от него – если захочешь его надуть – не будет, а между тем не нахвалятся его приветливостью и вежливостью. Нркда каждого имела к нему доступ... Все сделанное в Терской области по развитию экономическому, по народному образованию, по устройству гражданской и промышленной жизни в области обязано ему».

Интеллигенция приняла его: Салтыков- Щедрин – А.Н. Островскому. 25 июня 1880 г.
Петербург
«По цензуре теперь легче, да и вообще полегчало. Лорис-Меликов показал мудрость истинного змия библейского: представьте себе, ничего об нем не слыхать, и мы начинаем даже мнить себя в безопасности. Тогда как в прошлом году без ужаса нельзя было подумать о наступлении ночи».

Довольно чутко прислушиваясь к голосу общественного мнения, Лорис-Меликов немедленно приступил к смене состава высшей администрации в некоторых ведомствах. Прежде всего, он настоял на увольнении в отставку графа Толстого, министра народного просвещения, и, конечно, это было одной из важнейших заслуг его перед обществом, благодаря которой он сразу приобрел в глазах многих значительные симпатии и доверие. Случилось это в Пасху, даже дворцовые садовники здоровались: Толстой сменён! – Воистину сменён!
При нем получил возможность существования целый ряд новых органов печати, которые раньше не могли открыться. После убийства Александра II и восшествия на престол Александра III, в 1882 г. тот же Толстой был назначен на пост министра внутренних дел и шефа жандармов, став проводником «эпохи контрреформ и развернул активную борьбу с революционным движением, жёсткими мерами практически искоренив его за несколько лет. Ввёл новые временные правила о печати, фактически восстанавливавшие систему предварительной цензуры для периодических изданий и усиливавшие полицейский надзор за газетами и журналами. Можно представить чувства отставного диктатора…

Рассуждений о том, почему именно он был выбран на столь ответственную роль, предполагающую абсолютное доверие императора, было много. Разнополярных, близких к истине, не замечающей её, отвергающих…

«Лорис-Меликов, со своим выразительно – умным лицом, где прежде всего бросалась в глаза хитрость, хотел казаться прямым, откровенным, добродушным и энергичным, то есть тем, чем он не был, и как он ни играл своею физиономиею, он мог только в первую минуту произвести на собеседника впечатление откровенного и добродушного человека; на вторую минуту хитрость вступала в свои права, и вы сразу и навсегда уже чувствовали, что имеете дело с умным актером. Что же касается характера и энергии, то вся минувшая до того времени кампания, томившая всех своею неопределенностью и бездействием, — слишком явно доказала, что у Лорис-Меликова не было ни энергии, ни характера, и в то же время не было решимости. На вопрос: почему именно Лорис-Меликов? – можно было тогда ответить: потому что этот в высшей степени ловкий и искусный человек успел до известной степени обворожить новизною своего типа. Действительно, ни до, ни после в Петербурге не было второго Лорис-Меликова, генерала с очень умным лицом, с кавказскими манерами развязности и отваги, с запасом сладкой речи по мере надобности и, вдобавок, с престижем боевого генерала». (Мещерский В.П. Мои воспоминания).

«Как меняются времена! Бледное, болезненное лицо Лорис-Меликова подле отталкивающей фигуры Муравьева, армянин подле татарина, и тот и другой – диктаторы. Но Лорис-Меликов человек умный, одушевленный гуманными воззрениями, государственный человек серьезного закала, Муравьев – кровожадный палач. И оба они в разное время являлись доверенными людьми нынешнего царя с тою разницею, что армянину сопутствуют все симпатии русского народа, между тем как в областях, которыми управлял Муравьев, его пережил неискоренимый ропот против неумолимости самодержавия».

Лорис-Меликов, в качестве «главного начальника верховной распорядительной комиссии», получил и имел крайне широкие полномочия, но реально только в одном направлении: арестовывать, ссылать и т. п. Не имея своих собственных исполнительных органов, исполнительная комиссия во всем остальном оказалась в воздухе. Это он скоро почувствовал, а потому и постарался променять свое исключительное положение на более скромное: 6 августа 1880 г. верховная комиссия была закрыта, а Лорис-Меликов стал министром внутренних дел. Одновременно с этим было упразднено III отделение, дела его перешли во вновь образованный департамент государственной полиции МВД, скоро, впрочем, слитый с прежним департаментом полиции.
Лорис: «Мысль об упразднении III отделения давно меня занимала. В бытность мою харьковским генерал – губернатором я на деле увидел весь ужасный вред, причиняемый этим гнусным учреждением. Управляющий III отделением шеф жандармов, являясь постоянно между министрами и троном, застилал верховную власть от сближения с народом, устрашал власть, не неся никакой обязанности по управлению, кроме сыска и доноса».

Уговорил таки Александра присоединить это III отделение и корпус жандармов к ведению министра внутренних дел – и путь он будет одною властью, ведающей внутренней охраной и внутренней полицией.
«Что ж император? Не видел ли он в этом новичке, проникнувшем в замкнутый круг, в этом неизвестно откуда взявшемся и достигшем высших ступеней власти армянине,– не видел ли он в нем представителя последнего этапа на пути, ведущем к пропасти В самом деле, Лорис-Меликов, которого на вершины власти вознес скорее необъяснимый случай, чем слабая воля Александра II, был человеком безусловно выдающимся как по своим достоинствам, так и по своим недостаткам.
Мало образованный (??), но одаренный чрезвычайной сметливостью, без определенной программы, но с намерениями искренно великодушными, окрашенный либерализмом, скорее инстинктивным, чем сознательным. Без административного опыта (?), но наделенный чрезвычайным практическим чутьем. И сверх того, обаятельный в обращении и крайне услужливый: умный и ловкий, умеющий приспособляться к обстоятельствам, и вместе с тем по сердечной доброте склонный слишком доверчиво относиться к людям.
Лорис-Меликов предчувствовал революцию, являлся сам сторонником эволюции. Я думаю, что, не будь убит Александр II и останься у власти Лорис-Меликов, Россия увидела бы много раньше наступление либеральной эры и смогла бы без кровавых потрясений перейти к истинно демократическому режиму.
Лорис-Меликову недоставало энергии диктатора, но, во всяком случае, он проводил свои намерения с особым мягким упорством, и его решения, гармонируя с первоначальной идеей, всегда эволюционировали в раз принятом направлении.
Я говорил раньше о необъяснимой случайности, приведшей Лорис-Меликова к власти. Мне известны кое-какие обстоятельства, посодействовавшие этой «случайности». Но об этом за недостатком места как-нибудь в другой раз. (Нессельроде А. , М.Т. Лорис-Меликов (Из воспоминаний)
По свидетельству Кони, его кандидатуру предложил царю влиятельный либеральный сановник, военный министр Милютин который перед тем был прямым начальником Лорис-Меликова. Так что трудно назвать это случайностью.

«Россия обращена в стадо баранов, которых стригут и с которых, вдобавок, периодически, тайно и явно, сдирают кожу. (Из письма К.А Кавелина графу М.Т. Лорис-Меликову 19 февраля 1880).

«Много на моей памяти есть встреч с высокопоставленными людьми, эти сношения ни с кем не начинались так просто и человечно, как с очаровательным Михаилом Тариеловичем Лорис-Меликовым. У него чуется огонь, энергия... заметно, что из его тучи легко могут вылетать и громы, и молнии, и блистать лучистое солнце! мнение о нем таково, что если ждать нам (России) от кого-либо чего хорошего, то это единственно от него... Из бумаг покойного академика М.О. Микешина.

Ну, и Победоносцев – известный враг Лориса. «Лорис-Меликов глубоко не берет, поверхностно заговаривает все недуги, не устраняя их... Всем готов обещать, со всеми примириться, всему уступить.
Рецепт его легкий и ныне он всеобщий рецепт: не углубляться в коренные начала и уклоняться от борьбы, когда оказываешься противно движения, считаться с ним и стараться его урегулировать». (Письмо К.П. Победоносцева Е.Ф. Тютчевой)

Когда зашатались некоторые европейские троны, Конституцией при внешнем сохранении республиканского строя закреплялась военная диктатура Наполеона Бонапарта. И накануне войны 1812 г. франкофил Сперанский готовил коренное преобразование российских государственных учреждений. Хотя ненавистник Наполеона Карамзин считал, что России не нужна конституция, России нужны 50 умных и честных губернаторов, что, скажем честно, недостижимо и поныне.
Так что насчёт быть иль не быть Конституции существовали течения разнополярные.

Лорис прекрасно знал отношение всех и каждого к своими начинаниям, изо всех сил старался не называть свой проект Конституцией. Как писал Витте, что «раз правительство решило завершить земскую реформу, то, значит, оно решило дать конституцию». Правда, сам Лорис-Меликов как бы «боялся вполне точно определить свою программу». По всей России ходил экспромт одного из «либеральных» поэтов, вступившего в диалог с графом Лорис-Меликовым.

Поэт:
В видах субординации,
Держась порядка строгого,
Сыны Российской нации
Желают, граф, немногого.

Лорис-Меликов: Чего же они хотят?

Поэт:
На первый раз хоть куцую
Им дайте Конституцию! (слова поэта Д.Д. Минаева)


Конституция

«Конституция Лорис-Меликова» – условное громкое имя так и нереализованного проекта политической реформы, предложенного министром внутренних дел графом М. Т. Лорис-Меликовым и предусматривал лишь самые робкие шаги к конституционному ограничению самодержавия. Основная идея состояла в привлечении общественности к сотрудничеству с правительством, а представителей третьего сословия (крупных городов и земства) – к законотворческой деятельности путём разового созыва представительного органа с законосовещательными правами. Право законодательной инициативы при этом сохранялось за монархом.
«Всеподданнейший доклад» с изложением этого плана был подан Лорис-Меликовым императору 28 января 1881 года. Он был единогласно одобрен 16 февраля Особым совещанием (в присутствии будущего Александра III). 1 марта император сообщил Лорис-Меликову, что через четыре дня проект будет вынесен на обсуждение Совета министров.
Но в России всегда слишком многое зависит от одного человека, находящегося на вершине власти и всё может изменить всего один выстрел.
В тот же день, через 2 часа, император погиб в результате террористического акта.
Катастрофа 13 марта стала для графа Лорис-Меликова крушением всех его реформаторских планов, которые должны были привести Россию по пути прогресса к величию и процветанию. Бомба под Александром Вторым отбросила Россию далеко назад и надолго.

«Ему обязана Россия общим пробуждением»
Пятнадцатимесячная государственная деятельность графа Михаила Тариеловича составляет самую светлую эпоху во внутренней жизни нашего отечества. Ему обязана Россия общим пробуждением от временного усыпления, возвратом к лучшим временам достославного царствования в Бозе почившего Императора Александра II, установлением здравых, политических начал, отмены учреждений и систем, державших Россию на ошибочном пути.

Граф Лорис-Меликов: «Ваше величество, (это уже другой Александру, Третьему) я лично не видал редакторов повременных изданий с осени. В последнее же время, с разрешения вашего, я действительно объявил им, – но не сам, а через начальника главного управления по делам печати, – что если в каком-либо периодическом издании будет напечатана статья о необходимости конституции, то такое издание будет мною немедленно прекращено, притом не на основании закона 6 апреля 1866 года, а в силу особого полномочия, дарованного мне вашим величеством. Угроза эта подействовала».

Алекс3

Александр III


Победоносцев: «Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта графа Лорис-Меликова и друзей его».

Из серии «Не читал, но осуждаю»: Министр почт и телеграфов А.С. Маков: Ваше императорское величество, предложения графа Лорис-Меликова мне не были вовсе известны; я ознакомился с ними в первый раз в настоящем заседании и поэтому не могу сообразить их как бы следовало. Но сколько я мог понять из записки, прочитанной министром внутренних дел, основная его мысль — ограничение самодержавия. Доложу откровенно, что я, с моей стороны, всеми силами моей души и моего разумения решительно отвергаю эту мысль. Осуществление ее привело бы Россию к погибели.
Г о с у д а р ь: «Я думаю то же. В Дании мне не раз говорили министры, что депутаты, заседающие в палате, не могут считаться выразителями действительных народных потребностей».
Победоносцев. «...И эту фальшь по иноземному образцу, для нас непригодную, хотят, к нашему несчастью, к нашей погибели, ввести и у нас. Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем. Такая связь русского царя с народом есть неоцененное благо. (Дневник Е.А. Перетца, государственного секретаря)

После обсуждения проекта реформ министра Внутренних дел Лорис-Меликова державники возопили: ни в коем случае НИКАКОГО выборного начала!
«Странно слушать умных людей, которые могут с е р ь е з – н о говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма.
Более и более убеждаюсь, что добра от этих министров ждать я не могу. Дай Бог, чтобы я ошибался. Не искренни их слова, не правдой дышат. И Владимир, мой брат, правильно смотрит на вещи и совершенно, как я, не допускает выборного начала. Трудно и тяжело вести дело с подобными министрами, которые сами себя обманывают...
Ваш от души Александр.
(Письмо Александра III К.П. Победоносцеву 21 апреля 1881 г).

«Я получил сегодня утром письмо гр. Лорис-Меликова, в котором он просит об увольнении под видом болезни.
Я ему отвечал и принял его просьбу. Меня одно очень удивляет и поразило, что Ваше прошение совпало со днем объявления моего манифеста России, и это обстоятельство наводит меня на весьма грустные и странные мысли!? (о намерении охранять самодержавие от всяких поползновений на его незыблемость)» Письмо Александра III К.П. Победоносцеву 29 апреля 1881 г

В 1897 Г. Суворин узнал, что… 7 сентября 1881 г. Государь велел Игнатьеву написать Лорису, чтоб он не приезжал в Россию. Государь сказал, что он знает, что Лорис держит себя как глава оппозиционной партии, принимает журналистов, между прочим, по мнению Суворина, вообще держит себя вызывающе.
Но Лорис-Меликов всё же ездил, когда хотел или мог. Между прочим, он почему-то верил, что вернётся. И непоколебимо хранил в душе уверенность в скором возврате «счастливых дней» своей популярности и власти, и весело говорил:
– Вы не верите?.. Напрасно... Вот если этот проклятый плеврит меня не одолеет, я вернусь...
Перед его отъездом в Ниццу, в 1884 г., он уезжал с надеждою на выздоровление, на возврат, на возможность для него активной роли. Он не мирился с мыслью, что песня его спета. Он внимательно продолжал следить за всем, что происходило в нашем отечестве. Он получал и читал все важнейшие газеты и прилежно прислушивался к голосам из родины. К нему многие писали, и даже ездили время от времени. Сам он не вмешивался в дела, не высказывал, по крайней мере, громко своих суждений и надежд, не отзывался на вопросы жизни в России. Но уже и из того постоянно напряженного внимания, с которым он следил за ходом дел, видно было, что он хочет быть в их курсе – что он надеялся быть со временем призванным. По всей вероятности, он умер с этою надеждою, если только он не умер от того, что потерял ее окончательно...

Да, видимо, во все времена уподобление европейским демократиям несло разрушение российской государственности. Конституционные монархии вырвавшихся вперёд и процветающих стран Европы будоражили умы студентам, взявшихся за революцию решительно и безотлагательно – убить плохого царя! Покончить с самодержавием! К началу 1880 г. в стране развивался и приобретал новые обороты народнический террор. Организовывались многочисленные кружки, где, в основном, считали террор революционным правосудием. В результате появились идеи цареубийства. Катастрофа 13 марта стала для графа Лорис-Меликова крушением всех его реформаторских планов, которые должны были привести Россию по пути прогресса к величию и процветанию.

В 1893 г. в «Московских ведомостях» появилась статья «Чего желают наши либералы?», утверждавшая, что судебная и земская реформы в России были проведены по «рецепту западноевропейских доктринеров» с надеждой, что и впредь правительство будет руководствоваться этим «рецептом». Такое стремление достигло своего апогея во времена «так называемой диктатуры сердца».

С удовлетворением «Московские ведомости» резюмировали, что «преступным мечтам либералов» был тогда «положен конец» – либеральноое доктринерство» рассеялось, и принципы имперского правления были «восстановлены в полной мере». А после Манифеста 29 апреля, провозглашавшего нерушимость самодержавных основ, естественно, для "блага народного" в тот же день Лорис-Меликов подал в отставку. Так закончились пятнадцать месяцев, которые могли изменить Россию. Тем не менее, с февраля 1880г. по март 1881 г. "Народная воля" не провела ни одного теракта.

Нелишне отметить, что по реформам Лориса прошёлся и Ленин, отвечая тому же Витте: «конституционализм» одного министра не гарантирует успеха, «если нет серьезной общественной силы, способной заставить правительство сдаться». Вообще Ленин считал, и думаю, не ошибался, что мирная концепция не позволит сломить правящий режим.
Лорис с его горьким анализом своего поражения мог бы обрадоваться: к началу XX века проект Лорис-Меликова вновь оказался в центре внимания общественного мнения, ибо в стране не было никакого другого документа, имевшего столь историческое значение и вызвавшего реакцию в интеллектуальной жизни России.

Между прочим, Лорис спросил нового царя, может, отложить публикацию «Проекта Правительственного сообщения», подготовленного им для представления Александру Второму. Царь-наследник ответил:
«Я всегда буду уважать волю отца. Пусть будет опубликован». Ночью же Лорис получил противоположный приказ от него же. По утверждению Палеолога, второе решение царя было результатом тайного совещания собравшихся в Аничковом Дворце.
Бульдоги в России грызлись всегда.
– Кто бы мог подумать, – с грустью говорил Лорис, – что реакция зайдет так далеко. Где же то русское общество, которое, казалось, так горячо приветствовало поворот, связанный с моим именем? А теперь, если и вспоминают обо мне, то с презрительной прибавкой: какой-то армяшка Лорис-Меликов.

Кстати, германский император Вильгельм I собственноручным письмом умолял императора Александра II не давать России «конституцию» и уже в случае крайности, если нельзя будет обойтись без народного представительства, советовал устроить его как можно скромнее, дав представительству поменьше влияния и сохранив власть за правительством. Уже будучи в отставке, Лорис при встрече напомнил Вильгельму в тот момент, когда тот вопрошал: Почему в России не случилось реформ?.. (чем необычайно смутил германца).
Тем не менее, Западом пугали всякий раз, если чувствовали опасность для себя: «Конституция –суть орудие всякой неправды, орудие всяких интриг, и Россия сильна самодержавием благодаря (не)ограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем». К. П. Победоносцев. Злейшего врага привёл сам Лорис, совершив непоправимую ошибку и признавая это… Он сыграл крайне печальную роль в историческом заседании Государственного Совета 8 марта 1881 г., и ему, по праву, можно присвоить титул «злого гения России». Последствием этого заседания была дальнейшая наша внутренняя политика. Все проекты предполагавшихся преобразований были сданы в архив. Лорис-Меликов и Милютин покинули свои посты, уволен был и генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, а Победоносцеву пришлось написать манифест, не оставивший в современниках никакого сомнения, что не будет допущено никакое общественное участие в делах государственного управления. Единомышленники считали Победоносцева спасителем самодержавия, а противники – «вдохновителем реакции», надвинувшейся на Россию с мартовских дней 1881 года.

Реакция, господствовавшая, с большей или меньшей силой, целых четырнадцать лет, привела к двум главным результатам: она ухудшила экономическое положение народа и извратила умственную жизнь общества. Сообразно с этим, поправить дело можно было только приняв меры к поднятию народного благосостояния, оставляя общество – безгласным, мысль – зависимою от произвола. Нам говорят, что покойный был последним «случайным человеком» в России…
Да разве последним?
«От покойного Н.А. Белоголового я слышал, что незадолго до своей смерти Михаил Тариелович сжег очень много из своих бумаг. Этой участи, как я потом узнал, подверглась большая часть его частной переписки. Он оставил запечатанный конверт для передачи государю, что вдовой и было исполнено; так что явившемуся из Парижа чиновнику нашего посольства для наложения печатей на бумаги пришлось только констатировать, что никаких бумаг после покойного не осталось».
(Л.Ф.Пантелеев Встречи с Лорис-Меликовым)

В годы пребывания за границей Лорис испытывал материальные трудности. И причина была всё та же, что и сейчас – резкое падение курса рубля. Пенсию ему не назначили, а болезнь прогрессировала…
За несколько дней до своей смерти граф велел телеграфировать в Неаполь дочери Софье Михайловне Новиковой и сыновьям в Россию, чтобы они поскорее приехали в Ниццу. 24 декабря утром Михаил Тариелович заявил графине, что сегодня будет последний визит доктора. Когда испугавшаяся этих роковых слов графиня стала успокаивать больного, он опять повторил, что чувствует, что умрет в тот же день, и ужасно сожалел, что не может еще раз обнять свою старушку мать, проживающую так далеко в Тифлисе.
… Осыпанный венками и зеленью, гроб с телом покойного стоял на верхнем люке пароход «Мингрелия» прямым рейсом из Марселя вошел в батумскую бухту… убранный флагами. В сопровождении младшего сына покойного графа корнет лейб – гвардии Кавалергардского полка графа З.М. Лорис-Меликова и старого камердинера покойного. Незадолго перед тем прибыл из Тифлиса в Батум А.И. Манташев, принявший на себя все хлопоты по перенесению останков с парохода на берег, в церковь и о дальнейшей доставке их в Тифлис, для погребения.
Войска были выстроены вдоль набережной фронтом к морю. Как только баржа приблизилась к пристани, навстречу ей выступило армянское духовенство в полном облачении, позади певчих. совершило с напутственной молитвой. В это время войска взяли на караул и музыка заиграла «Коль славен»... От пристани останки графа по пути, устланному лавровыми листьями, были перенесены в церковь. Во время перенесения печальная процессия растянулась на громадное расстояние... Подойдя к церкви, процессия остановилась, и гроб был внесен в нее офицерами, представителями города и депутатами. Тут священником Тер - Степановым была отслужена панихида... Между прочим, в числе встречавших в Батуме находились также и два его бывших сподвижника... генерал – лейтенант С.О. Кишмишев и полковник князь Тархан-Моурави.
Похоронили с почестями на Ванкском кладбище, (имеется в виду Ходживанкское кладбище – Г.Р.) После чего его имя было предано забвению, а в советское время делалось все, чтобы окончательно вычеркнуть из истории. Не оставили в покое даже его могилу. Через полвека в период разгула террора и мародерства эпохи «больших чисток», Армянский кафедральный собор Тифлиса Ванк был разрушен, вместе с ним осквернили пантеон героев Русско-турецкой войны, где были похоронены М.Т. Лорис-Меликов и его боевые соратники. Армянам Тифлиса удалось перезахоронить останки героев у другой, уцелевшей до наших дней церкви Сурб Геворк (Святого Георгия).

Кладбище

Кладбище Ходживанк в Тифлисе


...В Лорис-Меликове государство потеряло человека не только сильного ума, но и находчивого, живого, предусмотрительного, не теряющегося ни при каких обстоятельствах; это был характер твердый, в высшей степени подвижный и энергический, но в то же время не упрямый и грубый, не надменный и отталкивающий, но мягкий и чрезвычайно симпатичный. Его душе не были чужды горе, нужда, бедствия и страдания других, она была отзывчива ко всему этому, потому что давно и в жизни действительной познала все, а отсюда явилась та доступность, простота в обращении и общительность, которые привлекали к нему людей даже едва знавших его. (Из некрологов)

А вот из воспоминаний Белоголового И.Л, которому он доверил свои последние записи.
…Хотя он любил свою кавказскую родину, но любовь эта была отодвинута на второй план в его сердце, первое же место в нем занимала Россия, как целое, и графа смело можно было назвать русским патриотом в лучшем значении слова. Ничем не отличаясь от русского образованного человека, он лишен был одного из крупных национальных недостатков его, а именно, в нем не было того мелочного самолюбия, которое беспрестанно у нас приводит к тому, что умные и в сущности совсем единомышленные люди легко готовы из-за самого пустого слова или ничтожного пререкательства рассориться, сделаться чуть не вечными и непримиримыми врагами и пожертвовать, таким образом, интересами коллективного блага –пустой личной обиде, самому мелкому недоразумению. Граф же отличался, напротив, терпимостью к чужим мнениям, не был мелочно обидчив и, не считая себя непогрешимым, всегда спокойно и внимательно выслушивал возражения; это, вероятно, и дало повод обвинять его характер в чрезмерной гибкости, податливости и даже в азиатской хитрости, что было, по моему мнению, совершенно несправедливо, ибо, охотно выслушивая всякие мнения, он оставался на редкость устойчив в своих основных убеждениях и его нельзя было сбить с них. Терпимость же к посторонним и часто враждебным ему взглядам, напротив, служила лучшим признаком той ширины ума, которая и делала из него истинного государственного человека, преследующего главную намеченную им государственную цель, не позволяя отвлекать себя от нее никакими второстепенными препятствиями и меньше всего уколами личного самолюбия.
По политическим своим убеждениям – это был умеренный постепеновец, который не мечтал ни о каких коренных переворотах в государственном строе и признавал их положительно пагубными в неподготовленных обществах, но непоколебимо веруя в прогресс человечества и в необходимость для России примкнуть к его благам, крепко стоял на том, что правительству необходимо самому поощрять постепенное развитие общества и руководить им в этом направлении.

Поэтому он был за возможно широкое распространение народного образования, за нестесняемость науки, за расширение и большую самостоятельность самоуправления и за привлечение выборных от общества к обсуждению законодательных вопросов в качестве совещательных членов. Дальше этого его реформативные идеалы не шли, и они, с точки зрения западного европейца, едва ли могут быть названы иначе, как весьма скромными и узкими; у нас же реакционная печать нашла их чуть не революционными и, окрестив их названием лжелиберальных, осыпала графа глумлением, стараясь выставить его чуть не врагом отечества.

Нельзя не добавить, что ко всем этим преследованиям и клеветам сам он относился очень благодушно и незлобливо и однажды выразился по этому поводу так:
«Далась же им эта диктатура сердца! и неужели Катков серьезно думает меня уязвить такой лестной кличкой, которой, на самом деле, я могу лишь гордиться и особенно в такое жесткое и злобствующее время, как наше? Да ведь я бы почел для себя самой величайшей почестью и наградой, если бы на моем могильном памятнике вместо всяких эпитафий поместили только одну эту кличку».

Почему же не были приняты его проекты?
Карающий меч, обвитый мирной оливой, – вот что избрал он своим оружием: меч для подпольных террористов, олива для либеральной оппозиции. Разумеется, и революционеры, и реакционеры встретили эту программу с одинаковой враждебностью. Революционеры тотчас сложили про Лорис-Меликова язвительную песенку, которая пошла по устам:

Мягко стелет, жестко спать, –
Лорис-Меликовым звать...

Главный источник неудачи Лориса коренился лишь в недозрелости нашего общества, в органической сумятице, царившей в понятиях и стремлениях огромнейшего большинства этого общества, в отсутствии в последнем серьезной, ясно осознанной общественной мысли и дисциплины. Хотелось верить, но плохо верилось, что в таком обществе нашлась бы реальная поддержка для какой бы то ни было серьезной системы...
… Россию он знал по русскому солдату, с которым так много имел дела. Но о крестьянстве и о среднем сословии составлял себе понятие по кавказским туземцам или по теоретическим взглядам, почерпнутым из чтения. (из бесед с Кони)

Да и он сам много успел домыслить в годы, свободные от службы.
– Верите ли, минутки у меня свободной не было, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться. Вы знаете, что я умею думать, и мыслить, и вопросы разрешать: сами не раз бывали свидетелем этого под Карсом. Но тут, в новой сфере, в вихре событий и столкновений, все слагалось так, что и думать-то было некогда. Поймите: девять десятых времени уходило на приемы, доклады, визиты, на созидание и поддержание связей, на обязательные обеды, завтраки и вечера, от которых не было возможности отказываться... Поставил бы я вас на свое место... вы совсем бы растерялись...
– Будь я рожден в этой сфере, будь я знаком с детства со всем этим миром, задача моя была бы легка: у меня были бы связи, поддержка, друзья, был бы свой лагерь. А тут – ничего кругом: всем я чужд, все с холодностью, с подозрительностью ко мне относятся. Аристократы подхватили насмешку, пущенную каким- то зубоскалом насчет моего отчества «Тариелкович», «Тарелка», и хихикают себе. С них этого совершенно довольно: «Тарелка» – ха-ха! «Тарелка» – хи-хи! Им никаких программ не нужно, для них этою «Тарелкой» все решено и кончено. Вот, чтобы одолеть это отношение, чтобы искупить первородный грех своего рождения и происхождения, я должен был больше усилий и трудов перенесть, чем другие государственные люди употребляют для разрешения исторических задач и вопросов.
Вот какие мысли и воспоминания занимали Михаила Тариэловича…