?

Log in

No account? Create an account

История одного приюта.
У меня свои доводы
galkoval
Каспаров "Богатство обязывает" (П. Рябушинский)

Фамилия Меценат давно перестала быть именем собственным, став именем нарицательным. О Гае Цильнии Меценате, покровителе поэтов, ближайшем друге и советнике императора Августа до нас дошло на удивление мало информации.

Многие слышали про приют Касперского для бедных армян, московские армяне называли его «Гаспаряни ахкатаноц». История приюта – один из эпизодов благотворительной деятельности армян в Москве, наряду с просветительской, например, братьев Лазаревых. Когда знакомишься с этой стороной жизни общества в Российской империи, поражаешься многосторонним и мощным участием меценатов почти во всех областях российской действительности как внутри страны, так и за рубежом.

Считается, что благотворительность на Руси зародилась ещё со времён князя Владимира и связывается с принятием христианства. В конце первого тысячелетия князь в уставном порядке официально вменил в обязанность духовенству заниматься общественным призрением, определив десятину на содержание монастырей, церквей и больниц. В течение многих веков церковь и монастыри оставались средоточием социальной помощи старым, убогим и больным, неся милосердие, доброту и ответственность перед обществом.
Однако особую популярность и серьезное развитие этому виду общественной деятельности придало русское купечество. С давних времён купец был самый образованный, информированный, коммуникабельный представитель общества, который смело и расчетливо вступал в торговые отношения. Бесспорно, предпринимательство – родитель благотворительности.

Многочисленные династии торговцев и промышленников в России жертвовали средства на милосердие и благотворительность. Много известных имён и армянских благотворителей из династий предпринимателей и заводчиков (Лазаревы, Демидовы, Манташев, братья Джамгаровы, Ананов И.С. (старший член Касперовского приюта), Лианозов, Саарбеков (бессменный член Касперовского приюта), Багдадов, Джанумов, Кусикян, много купцов, как русских, так и инородцев...
В Московской губернии 19 века сложилась особая порода богачей: все как на подбор – из старых купцов, а то и разбогатевших крестьян. Почему-то половина – старообрядцы, все владели текстильными фабриками, многие меценатствовали, и не менее известны тут Савва Мамонтов с его творческими вечерами в Абрамцево, династия Морозовых и другие…
Царствование императоров Александра II, Александра III и Николая II – это "золотые годы" благотворительности и милосердия. В это время начинает складываться целая система попечительства. Многие члены Дома Романовых на свои средства строили благотворительные учреждения, приюты и богадельни, активными делами покровительствовали заведениям милосердия.

Примеры были заразительны, например, больница Святителя Алексия в Москве была построена на деньги вдовы сибирского золотопромышленника Александры Медведниковой. По её завещанию 1 млн руб. предназначался на устройство больницы на 150 кроватей для неизлечимо больных «христианских вероисповеданий, без различия звания, пола и возраста» и 300 тыс. руб. на богадельню для 30 стариков и 30 старух. Медведникова распорядилась в завещании устроить при больнице и богадельне церкви, чтобы там осуществлялось «вечное поминовение жертвовательницы и указанных ею в завещании лиц».
Также, например, знаменитая Кащенко или «Канатчикова дача», была построена в конце 19 века на средства меценатов. Сбор средств придумал городской голова Москвы Н.А.Алексеев (двоюродный брат К.С.Станиславского). Деньги и тогда нелегко отпускались. Рассказывают, что один из купцов сказал Алексееву: «Поклонись при всех в ноги – дам миллион на больницу!» Алексеев поклонился – и получил деньги.
Церковная благотворительность в России получила широкий размах. И уже только в Москве в начале 20 в. насчитывалось 69 церковных попечительств бедных. На содержании московских приходских храмов состояло более 100 небольших богаделен.
На средства дворян, купцов, священников организовывались учебные заведения, приюты, богадельни, где учились или жили представители данного сословия.

К сожалению, благороднейшая традиция российской благотворительности была нарушена революцией 1917 года и почти на целый век ушла из России! Все средства общественных и частных благотворительных организаций были в короткие сроки национализированы, их имущество передано государству, а сами организации упразднены специальными декретами. Характерной чертой советского периода российской истории было провозглашение государством полной ответственности за решение всех социальных проблем, что практически исключало необходимость общественных благотворительных организаций даже при наличии острейших социальных проблем.

На пятачке Армянского переулка поближе домами селились армяне и передавали друг другу свои традиции служения империи и соотечественникам.
«Построенный мною в Москве при Армянской церкви Св. Честнаго Животворящаго Креста в Мясницкой части каменный трёх-этажный домъ со всеми принадлежностями, предоставляю для призрения бедных Армянской нации…»

А история приюта Касперского началась намного раньше, чем он получил высочайшее повеление.
Армянская община в России всегда славилась своей близостью ко двору, щедрой благотворительностью не отставали от известных российских меценатов и благотворителей, порою и превосходя, так как своим милосердием и добротой служили и для соплеменников тоже. И что примечательно, нередко в роли таких радетелей выступали не только священники и купцы, но и храбрые генералы.

В конце двадцатых годов девятнадцатого столетия Павел Исаевич Меликов, участник Бородинской битвы, человек мужества и отваги, потерявший в сражениях правую руку, оторванную ядром, в чине генерал-майора, отвоевавшись и так и не женившись, вышел в отставку и поселился в Москве, в доме на Мясницкой улице, поближе к соплеменникам, рядом с армянским Крестовоздвиженским храмом (Сурб Хач) и Лазаревским институтом восточных языков. Жил он на свой небольшой пенсион скромно, целиком отдаваясь благородному делу в качестве почетного члена попечительского совета Лазаревского института, а в доме его не раз бывали Пушкин и Лермонтов. Многие лермонтоведы уверены, что «Бородино» навеяно и рассказами бравого генерала.

Часто встречаясь с Лазаревыми, обсуждая многочисленные вопросы российского предпринимательства и армянского сообщества, генерал подал им мысль об учреждении приюта «для удрученных старостью, недугами и лишенных средств к существованию».
В Москве всегда было много нищих и бездомных. В связи с отсутствием системы государственной помощи бедным, а также в периоды эпидемий, пожаров, неурожаев, войн толпы людей, лишенных средств к существованию, устремлялись в Москву в надежде найти здесь защиту, приют и пропитание. В конце XVII века был разработан проект указа, предусматривающий широкую программу социальных мер по ликвидации нищенства. Строго предписывалось собрать всех бездомных и нищих, выделить из них действительно нетрудоспособных и поместить в госпитали и богадельни или в монастыри. Для беспризорных детей рекомендовалось создать особые дворы, где учили бы грамоте и ремеслам. Указ так и остался нереализованным.

В петровские времена репрессии против нищих и бездомных ужесточились. Народ не понимал и не принимал преследований бездомных и нищих, считал это дело противоестественным и безбожным. Бездомные, калеки, убогие и юродивые считались людьми божьими. Однако, правительство не ограничивалось одними репрессивными мерами против бездомных и нищих. Указом от 31 января 1712 года предписывалось: "По всем губерниям учинить шпиталеты для самых увечных, таких, которые работать не могут..." Всего с конца XVII века до 1775 года вышло около 70 указов, касающихся нищенства. В основном они сводились к тому, что нищенство следует запретить, нетрудоспособных поместить в богадельни, детей в приюты, а работоспособных привлечь к труду или мобилизовать в армию. Большинство распоряжений не имели под собой социальной и экономической базы, однако это не уменьшало желание властей запретить нищету в нищем государстве.

В конце XVIII и на протяжении XIX веков строительство частных больниц и приютов для бедного населения стало делом престижа. Сначала дворянская аристократия – крупные землевладельцы, а затем промышленники и купцы вкладывали средства в благотворительные дела, стремясь зарекомендовать себя в глазах общественности.
Генерал Павел Меликов, который давно вынашивал эту идею и деятельно трудился над её воплощением в жизнь, предложил братьям построить приют для неимущих армян при церкви Сурб Хач. Братья Лазаревы почли открытие такого приюта «достойным рода» и с большим энтузиазмом отнеслись к проекту.
«Действительные статские советники Иван Акимович и Христофор Акимович, будучи всегда наследственными благотворителями бедных армян, содействовали полезному учреждению», поддержали постройку трехэтажного каменного приюта во дворе церкви Сурб Хач, передав в дар на эти цели часть своей собственной прицерковной земли.

Узнав о таком начинании, вся московская община проявила живейший интерес, стали собирать необходимую сумму. Лазаревы с младшим братом Лазарем внесли в благотворительный фонд 5.000 рублей. Скинулись все армянские купцы и предприниматели, ведь это уже было делом чести, тем более, что передачу земли для постройки царь высочайшим повелением утвердил. Община набрала около 17000 рублей. И тут неожиданно московский купец 3-й гильдии, благотворитель и почетный гражданин Москвы, уроженец карабахского Хндзористана Исай Моисеевич Каспаров (Касперовъ) вносит в это богоугодное дело 50.000 тысяч рублей. Его именем приют и будет назван – «Гаспарян ахкатаноц» – «Касперовский приют для бедных армян».

Касперовскийарм

Фактически, это была богадельня, благотворительное заведение для содержания нетрудоспособных лиц (престарелых, немощных, инвалидов, калек и выздоравливающих).
Существенным признаком богадельни является полное содержание проживающих в ней.

КнигаКасперск

Согласно Уставу, Высочайше утвержденному в 1845 году, приют находился под Высоким патронатом Католикоса всех армян Нерсеса Аштаракеци, а в июне 1844 года католикос освятил и открыл приют.
«Богъ благословил благородное усилие Меликова. Планъ, составленный ими для приюта бедных армянъ в Москве, был одобрен многими лицами из этой нации, которые имели возможность осуществить его, и преимущественно на это великое дело пожертвовалъ значительную часть своего капитала Почётный гражданин и кавалер Исайя Моисеевич Касперовъ».

Каспаров и после постройки приюта очень много сделал для своего детища. И вполне заслуженно приют был назван его именем.
Устав «Касперовского дома для приюта бедных армян в Москве», среди армян называли «Гаспарян ахкатаноц». Вот некоторые параграфы из этого Устава:

Параграф 7
Все полицейские обязанности, касательно дома приюта, возлагаются на церковного старосту, под главным ведением Совета, коему он представляет о встретившихся беспорядках и о мерах к отвращению оных.

Параграф 8
Бессменный и временные члены должны собираться один раз в месяц, а в случае надобности и чаще, для рассмотрения всех дел онаго.

Параграф 10
Из отчётов составляется ежегодный отчёт, который … представляется Господину Попечителю Московских церквей и Епархиальному начальству для донесения Верховному Патриарху.
Он состоит под особенным попечительством Верховнаго Патриарха, Католикоса всех армян.

Параграф 12.
На первое время согласно со средствами заведения, бедные, в него принимаемые, должны пользоваться квартирою, отоплением, и освещением.

А в духовном завещании в перечне: «отправить в монастырь Канцасарский, что в Карабагской провинции, отправить покров для престола, ризу, стихарь, митру, и то же самое в провинции Хачанинской в селе Хунцоростан», где он родился.
Не забыл он, как уже отмечено, и возведение каменной ограды вокруг Армянского кладбища, находящегося за Пресненской заставой, «подле русскаго Ваганьковского кладбища»

Но не только для приюта трудился купец Каспаров. Годом ранее он учредил две именные стипендии для армян-сирот, воспитанников Лазаревского института, завещал средства для строительства каменного забора вокруг армянского кладбища. В конце 1859 года забор стараниями его душеприказчика И.С. Ананова и И.Е. Багдадова был построен, что было очень кстати, так как упрочило границы кладбища на случай возможного его уменьшения. Про самого Касперского не так уж много информации. Родился в Хндзористане, в 1781, умер в 1847. Купец третьей гильдии.

Гораздо больше сведений имеется про генерала Меликова. Инициатор Касперовского приюта «Гаспарян ахкатаноц», (которому он завещал свои сбережения), Меликов Павел Моисеевич (Погос Мовсесович Меликянц,1781-1848), генерал-майор, происходил из старинного карабахско-армянского княжеского рода. Родился в 1781 году в Астрахани в семье мелика Мовсеса Меликянца. Павел Меликов – участник заграничных походов русской армии 1813-1814, участник Отечественной войны 1812 года, участник битвы при Бородине, награждён высокими наградами (в том числе за храбрость награжден золотой саблей). Даже король Пруссии Фридрих Вильгельм III воздал должное его мужеству, наградив боевым орденом. В 1816 году он был назначен комендантом Бакинской крепости, откуда обеспечивал доставку зерна голодающим в Туркмении. Современники пишут, что «при Меликове в летнее время город безбоязненно спал с открытыми окнами, старожилы по воскресеньям и в праздники играли в нарды и попивали чай, а молодежь без опаски ходила гулять на Крепостной вал».
А это строки из его завещания:
«В жизни моей много сладостных минут доставили мне и ревностное исполнение долга моего на поприще военной и гражданской службы, и милостивое внимание ко мне монарха, и лестные награды его, доказывающие, что истинно усердная служба никогда за царем не пропадает…».

Конфуций и Клава
У меня свои доводы
galkoval
Иногда такая ностальгия вылезет, как подумаешь, совсем ни к чему, как сказал бы мой любимый Гоголь. А вот перед глазами мои школьные тетради, разноцветные тексты – разными чернилами, перьями и разным почерком… и пошло – поехало…
Вспомнила давеча историю записывающих устройств. В книжных магазинах был канцелярский отдел, там продавались ручки, перья (не путать с гусиным! Его уж не достала я, тот век прошёл!). Гусиные и вороновые перья прослужили человеку добрых десять веков и просуществовали рекордно длительное время – до конца 18 века. Странно думать, что еще наши прадеды писали гусиными перьями. Для работы перо требовалось зачинить: срезать наискосок, заострить, расщепить. Они же дали название складному ножу, которым поправляли перья. Нож назвали перочинным.

Гусиное

А чернильницы, проливайки и непроливайки? Чернила делали сами, продавались таблетки чернильные. С зеленоватым отливом... Растворяешь, а я любила дикую концентрацию, такое письмо при этом получалось! Я обожала делать упражнения по языку, и, быстро высохнув, густые чернила переливались на солнце зелёным перламутром. Подумать только, еще сравнительно недавно потребность в чернилах была огромна. К примеру, в Советском Союзе в середине 80-х годов только Московский завод художественных красок выпускал в год около миллиона флаконов чернил для авторучек, а всего в стране было 80 таких заводов!

ПерьяЧерн

Ручки продавались деревянные и из материала, напоминающего пластмассу, у меня где-то хранится серебряная с чернью, из Тегерана. Этой ручкой свёкор выводил каллиграфическим почерком поздравления.

Перья2

Дальше надо было выбрать перо. А про перья особая песня! Все имели "свой почерк" и названия. Их было с десяток в нашем книжном магазине, по две копейки, что ли. Лучше всего писало «армейское» или «солдатик – с красной звездой»… Неплохо писало перо, называемое «лягушкой». Ещё с одно, по имени «семушка», мягко писало, получался хороший почерк, n 55, узорчатое 86-е, «рондо», «звездочка»… Я выпускала школьную стенгазету и все колонки писала разными перьями и чернилами, чтоб не догадались, что заметки все одного автора, почерк и вправду получался разный.

Перья

О, как я любила свои перья! Хранила их в коробочке. И сама шила из обрывков толстой ткани перочистку, аккуратно обмётывая круглые кусочки ткани крючком, а серединку прошивала пуговицей. Сеточку для чернильницы тоже сама сплетала, я и авоськи плела :) Можно было в торбочку из ткани. Неразливайку, или непроливайку, ставили в углубление парты, но кляксы всё равно были неизбежны…

Египетские школяры вспомнили бы, что перо с расщепом, напоминающее то, которое применяется и до наших дней, изобретено в их Древнем Египте. Тростниковую палочку, с помощью которой писали папирусы, расщепляли. По канальцу между половинками тоненькой струйкой стекали чернила. Толщина текста регулировалась нажатием на кончик пера. Все почти также как в современном пере. Остались плакатные и к авторучкам.

Потом кто-то в класс принёс первую «самописку». Впрочем, и "вечные" перьевые ручки в нашем отечестве выпускались отвратительные. Скребли, текли...

ПерьяАвто

У меня все руки были в чернилах – отечественные протекали, их надо было мыть… да и китайские, красивого кремового цвета папа покупал по семь рублей, по числу детей… тоже были не очень удобны, тем более, что часто их теряли. Легче стало с шариковыми ручками. В 1938 году венгерский художник, скульптор и журналист Л.Биро и его брат (по специальности химик, между прочим) получили патент на конструкцию ручки, в которой чернила подавались к пишущему шарику давлением поршня.

В Австрии заменили жидкие чернила чернильной пастой, которая при соприкосновении с воздухом быстро высыхает. Так появилась шариковая ручка и закончилась эпоха величайшего и простейшего изобретения человечества =жидких чернил. Везде стояли заправки – стержни не выбрасывали. Потом их стали продавать отдельно, ну а сейчас = сами знаете, какое раздолье.

Но я давно уже, с 95-го года перешла на клаву. До неё я печатала на Эрике и электрической Ятрани. За Эрикой по совету шефа, я с ночи стояла в очереди в магазин на Пушкинской площади, записалась, а через полгода зять приехал и заплатил за эту мечту! На ней я училась, тоже по совету шефа, печатать слепым десятипальцевым методом, напечатала две редакции диссертации и отнесла профессиональной машинистке: сил не было исправлять, на машинке это довольно муторное занятие. Эрика до сих пор стоит у меня дома, а в родительском подвале стоят две мамины немецкие машинки – одна вот такая. А ещё помню, что пишущие машинки надо было в спецотделе регистрировать. Чтоб листовки не напечатать, стало быть.

Перья3

А несколько лет назад я была в Китае и видела там стелы с высеченными на них иероглифами с высказываниями Конфуция… Пятый век до новой эры! Ровные, как печатные!

Перья4

Вдруг вспомнилось…

Немного про наш гимн...
У меня свои доводы
galkoval
Было их триста: всё юношей цвет,
Смерть их скосила – их нет!


На берегу Мраморного моря расположился древний город Родосто, когда-то Византий, а теперь Текирдаг. В конце девятнадцатого века около трети жителей в городе были армяне. В Родосто родились Вазген Первый, Анри Верней.
А ещё раньше, в году 1885, в Родосто, в семье скромного сапожника, прихожанина армянской церкви, родился наш герой, замечательный армянский композитор Барсех Каначян .
Из Родосто их семья переехала в Полис – Константинополь, в эти годы участились погромы, армяне уже стали спасаться кто куда. В Полисе было много школ для армян, здесь он успевает получить начальное образование, но и отсюда, в 1896-ом, после Аданской и Зейтунской резни, Каначяны переселяются в Варну. Кажется, в Болгарии было спокойней… главное, там армянам можно было учиться.

Однажды в отсутствие Барсеха в их дом зашёл торговец и предложил купить хорошую, настоящую скрипку. Отец давно знал, как сын хочет играть на настоящей скрипке. Отдав за неё большую часть своих сбережений, он положил её на видное место. Придя домой и увидев свою мечту, Барсех бросился к скрипке и больше с ней не расставался.

БарсехСкрипка

Устроившись на службу к торговцу из Вана, Барсех в свободное время стал брать уроки скрипки, теории музыки, хороведения в школе Натан-бек Амирханяна. А гармонии и фортепиано Каначян учится уже в Бухаресте в училище Жоржа Пуюка.

Но в Румынию врывался революционный дух из России, и там тоже стало неспокойно. Во время войны, в 1905 году в Бухаресте, неизвестно за что (возможно, случайно) его арестовали. Встревоженный Каначян уезжает обратно в Варну, где знакомится с Тиграном Чухаджяном, начинает ездить по разным городам, давать концерты с хорами. Однако, как и многие доверчивые интеллигенты того трагического времени, Каначяны после некоторых преобразований и объявленных танзиматов поверили в демократическое будущее Османской империи, и семья возвратилась обратно в Полис…
Здесь молодой Барсех организует духовой оркестр «Кнар» (Лира), начинает преподавать и делает первые композиторские шаги.

И вот происходит судьбоносная встреча с гением армянской музыки. Когда Барсех впервые оказался на концерте Комитаса, он был просто потрясён.
Как считал сам Каначян, самой определяющей в его жизни стала эта встреча с Комитасом. После концерта вардапета Барсех бросился на сцену и, обратившись к Комитасу, взволнованно сказал:
– Маэстро, хочу у вас брать уроки…

komitas

В этот день Каначян обрёл учителя и свою музыку – настоящую армянскую песню. Он стал заниматься в кружке «Искусство гармонизации», отсюда и вышли те самые ученики Комитаса, которые объединятся в группу "Пять учеников Комитаса", основной задачей которой становится пропаганда творчества своего великого учителя. Они организуют концерты, публикуют сборники "Армянские гусанские песни", собирают хоры и оркестры, занимаются воспитанием подрастающего поколения. Крупной удачей стал для него хор «Гусан», про хор «Гусан» можно говорить долго… Созданный в 1910 году в Константинополе и возглавляемый Комитасом (более 400 участников), хор долгое время остается непревзойденным в хоровом искусстве стран Ближнего Востока.

Ученики

Выступая в хоре «Гусан» в числе комитасовских «пяти воспитанников», Каначян берёт уроки гармонии и увлекается хоровой музыкой… Надо сказать, что это явление было исключительным не только в качестве армянского культурного достижения. Еще более уникальным оно становилось от того, что было осуществлено в мусульманском мире, поскольку групповое, хоровое искусство, да еще с участием женщин, противоречило канонам исламской религии. Кстати, основателями в становлении театрального, танцевального и хорового искусства на Востоке почти всегда были армяне.
В 1919 году Барсех участвует в концерте, посвящённом Комитасу и управляет сводным хором в 400 человек. Это очень большой хор!
И пять Комитасовских учеников продолжают музицировать и обрабатывать армянские патриотические песни… Года два Каначян продолжает учиться музыке в Париже, организует хоры в армянских колониях, а с 1928 года преподаёт в школе Мелконян на Кипре, затем в семинарии Ншана Паланджяна. Париж, Кипр, Бейрут… не было никаких границ для армянского музыканта…

Теперь Каначян основал хор «Гусан» в Бейруте. Этот хор состоял уже из женщин и мужчин, для хора Каначян обработал несколько армянских и арабских песен, и концерты этого хора пользовались неизменным успехом. Но вот преемника Каначян не успел подготовить – ослеп, заболел, и 17 лет не имел возможности полноценно работать… А после смерти Каначяна хор и вовсе почти распался. Восстановить некогда славный хор много лет спустя армяне из Ливана пригласят молодого и талантливого патриота, армянского музыканта маэстро Арутюна Топикяна.
Топикян едет в Бейрут, где после 17 лет молчания возрождает хор «Гусан», созданный Барсегом Каначяном. А традиция армянских музыкантов исполнять арабские песни на свой лад вперемешку с армянскими в странах проживания арабского населения ярко воплотилась в деятельности его ученика Паргева Паслакяна, который с необычайным успехом выступает со своим хором, состоящим из 80 певцов, кстати, арабов.
Он получил свой первый приз на одном из фестов в Польше, когда арабский хор стал исполнять Комитаса. Обычно арабы поют одноголосие. А тут – топикяновская школа дирижирования традиционным четырёхголосым хором, что ввергло поляков в неподдельное изумление. Арабы – и четырёхголосие! К тому же исполняли произведения христианского вардапета Комитаса… Аудитория в мусульманских странах, в которых хор постоянно концертирует, с неизменным вниманием слушает песни Комитаса, Барсеха Каначяна, Мансуряна…

16708613_1466375993386165_8007547055035708259_n

Проработав 3 года в Бейруте, Топикян дал восхитительный концерт с обновлённым хором, сохранив, таким образом, и сам хор, и восстановив традиции композитора Каначяна. Среди записанных Топикяном хоровых произведений достойное место занимают каначяновские мелодии. Затем он вновь возвращается в Ереван с четким намерением стать первым исполнителем всего светского и духовного наследия Комитаса, записать и достойно представить слушателям истинного Комитаса. К его чести, надо сказать, намерения он исполнил, и его Ереванский камерный хор при поддержке св. Эчмиадзина сумел записать почти всё, что было задумано.

Дириж



Каначян создал около 30 хоровых произведений, в том числе «Нанор», считающееся явлением в хоровом искусстве, и 10 сольных песен на слова армянских классиков, и около 20 детских песен.

ЗаПианино

За столом и в кругу друзей мы часто поём известные песни Каначяна (или обработанные им), не всегда зная автора.
Вспомним их. Это прекрасная и нежная колыбельная «Орор»,

Усни, моё чадо, глазки закрой,
Сон пусть укроет тебя,
Баю – бай, орор, сны нас ждут давно
Сладкий мой сынок, хочешь спать, родной,

Ты усни и сам, дай заснуть и мне,
Орор мой сынок, орор и нани,
Сладкий мой сынок, хочешь спать, усни…
Пресвятая мать, дай нам сладкий сон… (перевод Г.Рштуни)

Семья (1)

Это "Урени" на слова Ованеса Туманяна, "Цов ачер" на слова Аветика Исаакяна, "Цайгерг" на слова Кучака…
Это «Бам, поротан!», которую мы так любим петь в патриотическом экстазе, воинственно постукивая по столу…

И, наконец, это ставший нашим гимном «Мер Айреник» («Наша родина») на слова великого свободолюбца, поэта Микаэла Налбандяна, об этой песне можно многое рассказать…

«Мер Айреник» немного напоминает итальянские напевы. В начале XX века лирическая песня не мешала армянским воинам брать неприступные бастионы, завоевывая независимость своей родины, которая освободится «лишь волей смелых сыновей».
Тогда «Мер Айреник» была просто патриотической песней на стихи Микаэла Налбандяна, назвавшего свое произведение «Песней итальянской девушки».

История эта началась она в 1857 году в итальянском Сапри, когда триста молодых и сильных повстанцев погибли в бою с батальонами испанских Бурбонов. Сразу после этого было опубликовано стихотворение «Жница из Сапри» Луиджи Меркантини – рассказ о сражении автор вложил в уста молодой девушки, собирающей колосья пшеницы неподалеку от городских ворот.

Русский (прозаический) перевод «Жницы из Сапри» впервые был опубликован Герценом в 37-й главе «Былое и думы»: некоторые исследователи считают, что «Песня итальянской девушки» Микаэла Налбандяна – это вольный перевод сочинения Меркантини, с которым армянский философ и публицист, поддерживающий взгляды российских революционеров, якобы ознакомился в русской версии. Достаточно прочесть герценовское переложение и стихотворение Микаэла Налбандяна, чтобы увидеть, что там нет никакого переводческого сходства. Налбандян мог слышать стихотворение и сам в 1859-м в революционно настроенной Италии, которую посетил по пути в Лондон, где, кстати, встретился с Герценом и его единомышленниками.

Рассказывает Герцен, «Былое и думы»:
«Вот бедный прозаический перевод этих удивительных строк, перешедших в народную легенду:
«Они сошли с оружием в руках, но они не воевал с нами: они бросились на землю и целовали ее; я взглянула на каждого из них, на каждого – у всех дрожала слеза на глазах, и у всех была улыбка. Нам говорили, что это разбойники, вышедшие из своих вертепов; но они ничего не взяли, ни даже куска хлеба, и мы только слышали от них одно восклицание? «Мы пришли умереть за наш край!»
Их было триста, они были молоды и сильны… и все погибли!
Перед ними шел молодой золотовласый вождь с голубыми глазами… Я приободрилась, взяла его за руку и спросила: «Куда идешь ты, прекрасный вождь?» Он посмотрел на меня и сказал: «Сестра моя, иду умирать за родину». И сильно заныло мое сердце, и я не в силах была вымолвить: «Бог тебе в помощь!»
Их было триста, они были молоды и сильны… и все погибли!» И я знал bel capitano (прекрасного вождя) и не раз беседовал с ним о судьбах его печальной родины… (итал.) (Прим. А. И. Герцена.).

А вот известный перевод Курочкина:

Жница из Сапри

«Eran trecento, eran giovanile – forti
E sono morti!»
Их было триста, они были молоды и сильны…
И умерли!
Шла я на жниву, гляжу – на волнах
‎С скоростью, глазу заметной
Судно несется на всех парусах,
‎Флаг развевая приветно.
К острову Понца пристало оно,
‎Но не осталося там,
Высадку сделать, казалося, к нам
‎Было на нем решено.
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Много оружие было на них,
‎Но, без боязни напрасной,
Я посмотрела и, лиц молодых
‎Помню я образ прекрасный.
На берег выйдя, к земле дорогой
‎Каждый устами приник;
‎Можно ль, чтоб в души такие проник
Умысел злобный какой?
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Я поняла, что любовью полны,
‎А не враждою их груди,
Не на грабеж и разбои войны,
‎Видно пришли эти люди.
Дружный их клик и доселе живет
‎В сердце глубоко моем:
‎«Братья! за родину дружно умрем,
Дело нас славное ждет!»
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Юноша вел их: задумчив был он,
‎С твердой походкой героя,
Ясные очи и кудри, как лен
‎Не позабуду его я!
Что со мной сталось, мне трудно понять,
‎Но, я спросила его
Смело, куда он идет? для чего?
‎Он отвечал: «умирать!»
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
«Родине нашей», он так мне сказал,
‎«Славное время настало»,
Кротко – сестрою меня он назвал;
‎Сердце во мне застучало.
Я в этот день работать не могла…
‎Я полюбила их всех!
‎С горьким предчувствием, будто на смех,
Я вслед за ними пошла.
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Боже мой! что мне увидеть пришлось!
‎Дважды солдат мы встречали,
Дважды нам дело легко обошлось,
‎Ружья мы их отобрали!
Но, лишь до стен мы Чертозы дошли
‎Встретили войско, и град
‎Пуль полетел в нас – дым черный и смрад
Клубом вставали вдали…
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет!
Более тысячи было солдат,
‎Их только триста, но смело
Бились они – не сдаваясь назад
‎Кровь их рекою алела…
Тщетно с тоской я молилась за них
‎Все они пали… и он –
‎Ясные очи и кудри, как лен
Пал, проклиная злодеев своих.
‎Было их триста: всё юношей цвет,
‎Смерть их скосила – их нет! (Пер. Курочкина)

В июне 1859 в курортном городке Бан-Зоден Микаэл Налбандян пишет «Песню итальянской девушки», которую через три года под псевдонимом Комс Эмануэль (Граф Эмануэль) публикует в московском армянском журнале «Юсисапайл» и константинопольской газете «Мегу». Где прославляет итальянок, готовых бороться за свободу своей родины, приводя их в пример своим соотечественницам.

«Ահա’, եղբայր, քեզ մի դրոշ,
Որ իմ ձեռքով գործեցի,
Գիշերները ես քուն չեղա,
Արտասուքով լվացի:
Նայի’ր նորան, երեք գունով,
Նվիրական մեր նշան,
Թո’ղ փողփողի թշնամու դեմ,
Թո’ղ կործանվի Ավստրիան»:

«Գնա’, եղբայր, աստված քեզ հույս,
Ազգի սերը քաջալեր,
Գնա’, թեև չեմ կարող գալ,
Բայց իմ հոգին քեզ ընկեր:

Գնա’ մեռիր դու քաջի պես,
Թող չտեսնե թշնամին ,
Քո թիկունքը, թող նա չասե
Թե վատ է իտալացին»:

«Ո’հ, իմ սիրտը կտրատվում է,
Տեսանելով այսպես սեր
Դեպի թշվառ մի հայրենիք,
Որ ոտնակոխ եղած էր:

Սորա կեսը, կեսի կեսը,
Գեթ երևեր մեր ազգում.
Բայց մեր կանայք… ո~ւր Եղիշե,
Ո~ւր մեր տիկնայք փափկասուն:

Ո’հ… արտասուք ինձ խեղդում են,
Այլ չեմ կարող բան խոսել.
Չէ’… թշվառ չէ Իտալիան,
Եթե կանայք այսպես են»:


«Ամենայն տեղ մահը մի է,
Մարդ մի անգամ պիտ մեռնե.
Բայց երանի~, որ յուր ազգի
Ազատության կըզոհվի:

Вот тебе, брат мой флаг
Сотканный моими руками
Бессоными ночами я соткала его
и омыла слезами

Посмотри на него: трёхцветный он
Наш сокровенный знак
пусть сверкает перед врагом
И пусть погибнет Австрия!

Иди, мой брат и Бог с тобою
Поощрит тебя любовь народа
Ты иди, а я не смогу идти:
Хотя и душою с тобою

Иди! И если умрёшь, то как храбрец,
пусть не увидит враг твоей спины,
Пусть не смеет сказать,
Худого слова про итальянца!

О, моё сердце разрывается
Видя такую любовь
К несчастной родине
Что под пятою врага

Если б хоть половина
Таких оказались у нас
Но наши женщины, куда там,
Слишком уж хрупкие

О, слёзы душат меня
Больше не могу говорить
Нет, не пропадёт Италия,
Если есть такие женщины!

Всюду смерть одинакова,
Человек умирает только раз,
Но блажен тот, кто погибнет
За свободу своего народа!



Первая Республика избрала гимном эту песню, немного переделав несколько слов.

Մեր հայրենիք, ազատ անկախ,
Որ ապրել է դարեդար
Իր որդիքը արդ կանչում է
Ազատ, անկախ Հայաստան։

Ահա եղբայր քեզ մի դրոշ,
Որ իմ ձեռքով գործեցի,
Գիշերները ես քուն չեղա,
Արտասուքով լվացի։

Նայիր նրան՝ երեք գույնով,
Նվիրական մեկ նշան
Թող փողփողի թշնամու դեմ
Թող միշտ պանծա Հայաստան։

Ամենայն տեղ մահը մի է
Մարդ մի անգամ պի՛տ մեռնի,
Բայց երանի, որ յուր ազգի
Ազատության կզոհվի…

Родина наша, свободная, независимая,
Что жила веками,
Своих сынов ныне созывает
В свободную, независимую Армению.

Вот тебе, брат мой, флаг,
Который я соткала своими руками,
Ночами я не спала,
Слезами омыла.

Посмотри на него, в трех цветах,
Священный наш знак,
Пусть блистает перед врагами,
Пусть всегда будет Армения!

Всюду смерть одинакова,
Человек умирает только раз,
Но блажен тот, кто погибнет
За свободу своего народа.


Вот после всего этого пусть кто-нибудь утверждает, что это перевод «Жницы»! С очень большой натяжкой можно назвать «Песню итальянки» Микаэла Налбандяна переводом «Жницы из Сапри» Луиджи Меркантини, а то и вовсе нет! Скорее всего, Налбандян, опасаясь царской цензуры, попросту замаскировал свое патриотическое стихотворение под лирическую песню, посвященную итальянской девушке. Но мы помним, что это пока ещё не песня, а стихотворение!

Дальше идёт ещё более захватывающая история!

В пятницу, 15 марта 1885 года, в год, когда родился Барсех Каначян, в тифлисском театре Арцруни в хоровом исполнении состоялась мировая премьера «Песни итальянской девушки». Мужской хор из 15 человек, одетых в армянские национальные костюмы, пел эту песню под управлением неизвестного молодого музыканта.
Музыку к стихам Налбандяна сочинил талантливый молодой самоучка, будущий армянский композитор, хоровой дирижёр, фольклорист и музыкальный просветитель Хачатур Маркари (Маркарян) – Христофор Кара-Мурза, который, как и Налбандян, старался не афишировать свое имя – автор музыки не указан даже на оригинальных нотах.

KARA-MURZA_KHristofor_Makarovich_1

Христофор (Хачатур) Макарович Кара-Мурза родился в 1853 в Карасубазаре (сейчас это Белогорск), а умер в 1902 в Тифлисе. Его предки и отец – уроженцы Крыма, а их предки переселились в Крым из Константинополя в начале XIX столетия. В 1882 году Христофор Макарович из Крыма уехал, поселившись в Тифлисе. Кара-Мурза известен как основоположник четырехголосного армянского хорового пения. Здесь он создал первый армянский хор из 15 человек с хорошими голосовыми данными. И как раз с этим хором Кара-Мурза в 1885 году выступал с концертом в театре Арцруни с программой, состоящей из 22 номеров армянских песен, им же собранных и аранжированных в четыре голоса. И среди этих песен была впервые исполнена та самая, слова которой написал «Комс Эмануэль» – Микаэл Налбандян, кстати, тоже потомок крымских армян, переселившихся в донские степи по указу матушки Екатерины. Под этим псевдонимом «Комс Эммануэль» Налбандян много писал для армянского журнала «Юсисапайл» («Северное сияние»)
За 17 лет своей музыкальной деятельности Кара-Мурза побывал в 47 городах, в которых организовал 90 хоров и 248 раз выступал со своими концертами. Во всех этих хорах участвовало около 6 000 человек мужчин и женщин. За это же время Христофор Макарович в различных городах собрал, обработал и аранжировал 320 армянских народных песен. Кроме этого, он проявил свои композиторские способности, написав 67 собственных произведений. В его хоре пели и Комитас, и Романос Меликян…
Аранжировка всех этих песен носила несколько простой характер, не было той глубины и сложности, которую мы находим в аранжировках у последующих армянских музыкантов – композиторов. По-видимому, простота аранжировки у Кара-Мурзы была обусловлена уровнем музыкального развития и подготовки людей, с которыми ему приходилось работать и делала их доступными для самых широких кругов слушателей, подготавливала их для восприятия более развитой и сложной музыки. Сам Комитас относился к Христофору Макаровичу очень корректно и с большим уважением. Он дал самые лестные отзывы о его творчестве, как пионера в армянской музыке, указав только на некоторую простоту его аранжировки.
Кстати, одну из любимейших народных песен «Цицернак» (слова к которой написал крымчанин, выпускник Лазаревского института Геворг Додохян), обработал для хора и постоянно исполнял на своих концертах Хачатур (Христофор) Кара-Мурза. Музыку для этой ставшей народной песни выбирал Додохян сам, облюбовав одну башкирскую мелодию. Но, конечно, немного обработал в армянском духе. Некоторые музыковеды почему-то, не соблюдая событийную хронологию, присуждают музыку чуть ли не Ипполитову-Иванову. Но тот написал «Армянскую рапсодию» аж в 1895 году! На самом деле, Комитас, дополнил к замечательному прологу и фортепианную партию, где словно слышен клёкот птицы, несколько выправил мелодию, обогатил, ударения в словах привёл в соответствие с музыкой, сделав родным для армянского звучания.

Кара-Мурза весьма враждебно относился и к царскому строю, и к султанскому, и несмотря на то, что очень стремился в св. Эчмиадзин, с духовенством тоже не ладил. Те не признавали его четырёхголосие, а стремление распространять четырехголосное пение шельмовалось армянским духовенством как еретизм.
– Бог един! – объясняли служители церкви, и категорически возражали против участия в церковных хорах женщин, допущение которых на клирос считалось святотатством и грубым нарушением церковных канонов. Мало того! За Кара-Мурзой числился ещё один «грех». Он создал невенчанный брак с православной русской женщиной, имел с ней детей и жил с ней…

Особенно Кара-Мурза любил исполнять песни, которые развивали патриотические чувства и призывали армянских трудящихся к борьбе и к защите своих прав. Эти песни он с большим трудом вносил в программу концертов, так как не было города, где бы местный градоначальник или полицмейстер не чинил бы препятствий к печатанию и к вывешиванию афиш, ссылаясь на «тенденциозный характер» песен, намеченных к исполнению на концерте. Многие армянские песни местными цензорами вычеркивались из «программы, что постоянно вызывало у Христофора Макаровича негодование и протест к режиму. А консервативная часть бакинского духовенства, постоянно выступавшая против допущения Кара-Мурза в армянскую церковь, придралась к нему за то, что он армянин-католик и потребовала от ктитора А. Меликяна совместно с настоятелем церкви сделать телеграфный запрос у эчмиадзинского католикоса о возможности допущения Кара-Мурза дирижировать церковным хором в бакинской церкви. И, конечно, на запрос поступил отрицательный ответ за подписью самого католикоса Хримяна.

А вот имя замечательного композитора Барсега Каначяна, которого сегодня считают автором музыки армянского гимна, впервые появляется в сборнике, изданном воспитанниками вардапета Комитаса в Константинополе намного позже, лишь в 1919 году, через 34 года! Обработка, подписанная “Барсег Каначян”, появилась в первом из четырех сборников “Гусан”, изданных учениками Комитаса.
После тифлисской премьеры в 1885 году хор Кара- Мурзы гастролирует по всему Кавказу и Крыму, дает концерты в Константинополе – песня становится популярной во всех армянских общинах. Вскоре по первым словам ее начинают именовать «Мер Айреник»: впервые под этим названием она была исполнена и в Париже – 9 апреля 1916 года на благотворительном концерте в Сорбонне, организованном в поддержку армян, пострадавших во время Геноцида. После вступительной речи президента Ассоциации Анатоля Франса, университетский хор Schola Cantorum под руководством известного композитора Венсана д'Энди исполнил армянскую патриотическую песню «Мер Айреник», которая после битвы под Сардарапатом стала гимном Первой республики, а сейчас – и гимном Третьей, принятым временно до лучшей версии.

Однако мытарства этой песни не совсем закончились. Ушлые любители балета услышали родные и любимые нотки в танце венгерских стражников в замечательном балете Александра Глазунова «Раймонда». Действительно, в нежнейшей обработке русского композитора явно и чётко проглядывается мелодия нашего гимна.
Кто у кого? – вот в чём вопрос.

Поэтому ещё раз вернёмся к датам. Начнём сопоставлять их.
Весной 1896 года директор Петербургских императорских театров И. Всеволожский заказал Глазунову музыку к балету «Раймонда». Срок, отпущенный на эту работу, был крайне мал: балет уже стоял в репертуаре сезона 1897/98 года. Из Ахена он сообщает, что вовсю идет работа над «Раймондой». Примечательно, что и тут не обошлось без курорта, на этот раз сочинение ее продолжалось и на курорте Висбаден, куда композитор поехал из Ахена. Там были написаны два первых акта «Раймонды». А в январе 1898 года на сцене петербургского Мариинского театра состоялась премьера «Раймонды». Кстати, в «Раймонде» много раз танцевала сама Агриппина Ваганова. Спектакль с дивной музыкой стал новым триумфом знаменитого композитора.

Конечно, жаль, что Барсех Каначян, находящийся в бегах то в Болгарии, то в Румынии и Турции, вряд ли мог присутствовать на премьере или последующих постановках в Петербурге (в 1898, 1900 и 1908гг). А уж про Христофора и говорить нечего… При первых же нотах венгерского чардаша оба подпрыгнули бы!

Следовательно, и скорей всего, источник мог быть и общим. Где же мог услышать замечательный русский композитор Глазунов эту мелодию? Да где угодно! Эти напевы были очень распространены в самой Италии.
И в армянских общинах.
Так что выводы делайте сами. Музыку к нашему гимну написал Христофор Кара-Мурза, Барсех Каначян включил эту песню в репертуар своего хора, немножечко обработал и опубликовал в совместном с учениками Комитаса сборнике. Песня эта была исполнена задолго до написания и премьеры «Раймонды», и могла показаться Глазунову народной.

Фотографии Барсеха Каначяна любезно предоставлены её дочерью, Сэдой Каначян.

Творческая встреча с Гоар Рштуни в Доме Москвы (текст)
У меня свои доводы
galkoval
Обычно благодарят или в начале, или в конце. Я хочу поблагодарить директора Дома Москвы за то, что она не сволочь. Объясню, чтоб в шок не попали. Пятого декабря здесь был литературный тарарам, молодые литераторы с Бэллой Эриван и Шуваевой собирались, а я не успевала приехать и в отчаяньи крикнула из Москвы: Сволочи, без меня? Ну, директор оказалась человеком с юмором и заочно изучив мою персону, пригласила в эту программу. А может, это мстя такая?
В программе ты должен объяснить, как оказался на той стезе, которая привела тебя в Дом Москвы в эту передачу. Рассказать о себе. То есть приоткрыть завесу над твоей судьбой, может, тщательно скрываемой…

Моя судьба - судьба народа. Ни на сантиметр не уклонилась от общей генеральной линии.
И тем не менее, судьбу мы творим сами. Вмешиваемся в это дело, мешаем Провидению. Или кто-то другой вылезает и мешает.
Я тоже пыталась помешать. В садике рисовала двор, дом, небо и коров с овцами. Их я видела с малых лет, когда мама, перекинув хурджин через лошадь и засунув по обе стороны меня с сестрой, подымалась к яйла – прививать отары. Цветы на склонах – жёлтые и фиолетовые так и впечатались в мою цветовую карту.

2222222

Мы жили на улице Энгельса напротив Колхоз шука. Это был маленький восточный базар, шумный, грязный, с пассажами мяса, рыбы. Рыба была только ишхан и бахтак, ну и когак. Шеренги ларьков с домашним и совхозным вином. Маленькие и большие воришки шмыгали между кучками покупателей, постоянно кто-то кричал: Лови! Все дружно бежали, ловили, отвесив оплеуху, отпускали… Армяне к ворью довольно толерантные – вон, сколько их развелось, и не мальчишки какие-то, а грамотные. Да, очень грамотное нынче ворьё пошло…

Возвращаясь с работы, мама несла в сумке тетради с контрольными работами. А папа приносил полные провизии два-три пакета из обёрточной бумаги, их делали и продавали за пять копеек слепые. Но почти каждый раз, входя в дом, в другой руке он нёс книжку. Из серии «Мои первые книжки». Однажды принёс «Каштанку» с собачкой на обложке и сказал: Прочти вслух, это великий писатель!
Книжки я заучивала наизусть, тем более, если это были стихи, остальные глотала сразу при поступлении. Тогда все дети и, кажется, все вокруг меня обязательно читали.

Едва научившись читать, я покупала в крайней будке переводные картинки, разрезала тетрадки пополам и выводила: Первый том, второй том… воображала себя писателем: вклеивала переводные картинки и подписывала: «Одинокий верблюд хочет пить воду» или «Девочка в корзинке с мамой идут в ясли». Ну, как сейчас в Фейсбуке.
И вдруг однажды вместо подписи под переводной картинкой у меня получилось стихотворение. Догадайтесь с двух нот, кому было оно посвящено. Конечно, великому вождю и учителю. «Идёт ли снег, идёт ли дождь, мы любим вас, великий вождь!»

До Наири Зарьяна моё стихотворение не дотягивало, помните его? «Гомер Ахилла воспевал, Рустама – Фирдуси!» Одно из лучших, старшее поколение у нас до сих пор уверено, что написал его Чаренц. Но дома только отец разглядел во мне зачатки и сказал: Пойдёшь на филфак! Банасиракан! Мне было девять лет. Остальные домашние хихикали. Тем не менее я до десятого класса была уверена, что пойду в банасиракан.

2222222

Мои сомнения были только насчёт величины – стану ли я великим писателем или нет. «Пионерская правда» моих поэм не понимала, отвечая издевательскими письмами типа: У вас хороший слог, продолжайте писать! Или «У вас интересная тема (а я про Геноцид поэму написала!), учитесь хорошо! Два раза напечатала только – про птичек и кур, наверное. Какой Геноцид в те годы!

И тут вмешалась партия. Хрущёв. В 1959 году. Состоялся Майский пленум ЦК КПСС, про кукурузу и химизацию промышленности. Я сильно засомневалась в моих талантах, потому что ничего путного не создала, кроме нескольких ненапечатанных поэм и неоконченных повестей. Кроме того, мне было не по себе быть армянским поэтом, пишущим по-русски, тогда мне казалось, что армянин о своих переживаниях должен писать по-армянски, а потом его переведут по подстрочнику. И в шестнадцать лет я выбрала химизацию. Ни разу я не пожалела. Это невероятно интересная наука, только химик поймёт меня. Выбрала я аналитику, самый непрестижный спецкурс на факультете. И тоже ни разу не пожалела. Моими руководителями были великие аналитики советской школы, я не подвела их, тут поверьте мне на слово. Ведь никто не знает, что сама великая Тараян ходила к ректору, чтобы тот не разрешил мне переметнуться к физхимикам. И правильно сделала. А ведь она отбирала в основном только мальчиков.

Когда отец студентом ходил по улице Абовян, навстречу могли запросто пройти к «Интуристу» Ширванзаде или Чаренц с Гургеном Маари. Или Бакунц. Или Ханджян мог проехать. В мои студенческие годы отец вздыхал: Ур ен, ур ен, инч глухнер! Исан чка! Где они, где они, какие были головы!
Великие головы при мне ещё не совсем перевелись! По Баграмяну шёл Исаакян, рядом с нашей школой сворачивал домой, по проспекту шёл Ованес Шираз, я его почти каждый день встречала. В университете я бегала на лекции великого банасера – филолога Гранта Тамразяна и там в коридоре, окружённый красивыми поклонницами, дымил Паруйр Севак.

Коротко расскажу о моих встречах с Исаакяном, Рачья и Ширазом. Впрочем, есть ссылки на мои коротенькие новеллы об этих встречах.
http://www.proza.ru/2011/07/21/63
http://www.proza.ru/2011/07/21/60
http://www.proza.ru/2011/07/21/68

Отец любил читать и привил нам всем эту любовь.
Судьба отца – тоже судьба народа. Рос в Игдыре - Сурмалу, и однажды налетели турки и курды. Оказывается, переселяли весь народ за Аракс, те раньше узнали и явились грабить. Всех его братьев и сестёр порубили, его отца тоже, одного самого младшего, двухлетнего, он схватил, побежал в виноградники и спрятался. Потом, когда увидел, что все ушли, он бросился с братишкой к реке, туда все бежали, и он переплыл Араз! Встречали его казаки, то есть русские, как и мою бабушку, мамину маму.

2222222

С тех пор в нашей семье, думаю, во многих, укоренился культ этой благодарности за спасение. И папа решил меня отдать в русскую школу отчасти и за это. На фронте он впервые их увидел вблизи, и тоже полюбил. И поэтому тоже решил отдать в русскую школу. Он тяжело воспринял разоблачение культа личности, хотя страх жил и у нас дома, постоянно жил… Когда я спрашивала про этот Игдыр-Сурмалу, мама одёргивала: Молчи! Они маузеристы! Папу поймают! И я понятия не имела об этой странице жизни и страданиях переселённого народа. Папу могли поймать и после госпиталя, куда он попал после Керченской мясорубки. Иногда мы присутствовали при его рассказах о войне, но тогда детей отсылали в другие комнаты. А прочитала и узнала об этой странице войны – бомбёжке в Керчи намного позже.

Пока однажды – вот тут я повторяю: Случай ненадёжен, но щедр.
Мне случайно попала в руки книга «Игдыр» Эдуарда Исабекяна... В университете все пять лет лекции на армянском языке я записывала на русском, синхронным переводом. Правда, здесь был высококачественный художественный текст, тут я решила перевести и издать эту великую книгу в нашей литературе о нашей судьбе. Все 275 страниц я переводила, плача над ними. За два года работы над книгой я пережила всю жизнь художника вместе с ним, и жизнь отца, и жизнь нашего переселённого народа...

2222222

Как говорят, аппетит приходит во время еды. Параллельно меня заинтриговала личность одного малоизвестного армянина, подданного османской Турции, работающего в пользу Российской империи. Почти год я не вылезала из библиотек и архивов, на работу в Онкоцентр ходила изредка, поэтому из пенсионеров мне первой намекнули завершить химическую деятельность. Через два года намёк я поняла и теперь не могу остановиться.
За это время я написала около 500 стихотворений, 120 рассказов и эссе, 12 или 13 книг, заканчиваю очередную. И каждый раз меня спрашивают: – Зачем тебе всё это? Разве тебе платят?

Пословицы

Все персонажи моих книг – армяне.
Другое не получается, хотя почти треть жизни в России я жила. Мы же в русской школе не проходили историю армянского народа. Вот в университете, общаясь с филфаковцами и историками, мы стали многое узнавать, осмысливая уже потом. Нас растили атеистами. Свасян расписывал страсти по Лео Таксилю, мы дружно смеялись и так же дружно – обратите внимание! бегали в Эчмиадзин ставить свечку и увидеть католикоса. И вот однажды случай свёл меня с летописцем гулаговской истории литературы издателем и бывшим политзаключённым Семёном Виленским. Года четыре мы, волонтёры, пожилые женщины, помогали ему продавать книги репрессированных авторов Гулага. За появление книги о Веапаре Вазгене я благодарна ему. Он пригласил меня к себе домой, так как удивился, что репрессированных никого нет, а я по субботам весь день в киоске, и за разговором предложил: Вот кто у вас кумир народа? Если отгадаете, я вам подарю его фотографию и надиктую воспоминания о нём! Вот кто у вас тогда был кумир? Вы представляете, я угадала! Кумиры все ушли, но я отгадала и уверенно заявила: Вазген!

Веапар

На фотографии улыбался молодой католикос, на обороте его рукой написано: Васкен Первый. Из надиктовки Виленского родилась идея бесед с его ближайшими помощниками в католикосате, кто его знал и дружил с ним. За эту книгу, которую я посвятила открытию Большого Кафедрального собора в Москве, я получила серебряную 7 с половиной граммовую медаль с профилем Вазгена Первого, которой горжусь и про которую шучу, что это самое дорогое серебро в мире за историю человечества, так как издание самой книги мне стоило около 4000 долларов.

Так как химики работают чаще всего параллельно на параллельных столах, я почти одновременно закончила другую книгу, про франгов Армении и про Патриарха армянокатоликов, (франко-армян), кардинала Григора Агаджаняна, который чуть не стал римским папой. Рукопись восхитила академика Самвела Григоряна, он попросил – или согласно своему характеру, потребовал! стать редактором, я лежала со сломанной пяткой в гипсе, Самвелыч – в больнице, и книга редактировалась. В эти дни академик Григорян получил престижнейшую медаль Вернадского, а больше мне наград не давали. Я через год, к 200-летию Лазаревского института выпустила изящную книгу про последнего Абамелек-Лазарева, посольство, которое сидит в этом здании, даже на празднования юбилея меня ни разу не пригласили, а сотрудники, ссылаясь на посла, долго не пускали на свою территорию сфотографировать знаменитую чугунную лестницу для иллюстрации в книгу.

Кардинал

Рассказывая историю создания моих книг, я не могу не отметить одну особенность. Очень часто у меня случались случайные встречи, случайные находки. Для исследователя это счастье – случайная находка. Например, когда я писала про Манук бея, я нашла 4 новых письма, ни разу не опубликованных, проливающих свет на деятельность Манука. Сама нашла, копалась в архивах. Там же я и обратила внимание на Семён Семёныча Абамелек-Лазарева, попутно ксерила и про него. Как кяварец говорит, чхангара, не помешаить! И через пять лет пригодилось. В архивах я обнаружила, что Семён Семёныч является правнуком Манук бея, а Манука я уже давно считала себе родственником, и решила, что и про правнука должна написать.

МанукБей


Сияние

Вот спрашивают, что такое зануда?
Мол, это тот, кто на вопрос Вонц ес (как дела?), начинает рассказывать. Вот на вопрос: над чем работаешь я начинаю рассказывать. И тут мне говорят: А я один документ видел, там или статью… Делятся, слава богу, многие делятся знаниями от души, бескорыстно. И происходит вот такая случайная находка. Цветок, который украшает историческое повествование. Остаётся его вплести в венок.
Конечно, лучше бы я писала на армянском. А то армяне на русском не читают, русским про армян неинтересно… Вышел у меня и сборник на армянском языке. Рассказы там написаны туманяновским языком. Один из них на пяти страницах вмещает историю нашей независимости…

И вот так, постепенно, я пришла к себе, девочке, которая в девять лет так хотела писать книжки.

Про стихотворения я скажу вот что. Самое первое, которое я всем нутром поняла, на меня оставило огромное впечатление, это четыре строки Некрасова, а затем много лет – весь Некрасов:

И долго, долго я стоял
На берегу родной реки
И в первый раз её назвал
Рекою рабства и тоски.

То есть, гражданская лирика. Мои стихотворения не та чистая поэзия, которая струится со строк наших корифеев. Но это мой разговор по душам. О себе, своих мыслях, переживаниях. Большей частью рифмованных. После переводов с армянских белых стихов я развратилась и стала писать и малорифмованные стихи тоже. И даже белые и верлибр.

Гроздья2

СтихИпроза2

В шестнадцать-семнадцать лет мы выбираем себе профессии. Насколько это верно? Немало молодых людей в двадцать, тридцать лет сворачивают на другую дорогу, и вдруг она оказывается своей.
Я свернула достаточно поздно, поднакопив жизненный опыт для малой прозы, опыт работы над диссертацией, вообще, научный опыт пригодился при создании документально-исторических повествований.

Но всё, что лежит в человеке, что засеяно, даёт всходы. И глядя на мой сегодняшний путь, я могу сказать: тоска по своим корням, необходимость выразиться вывела, привела меня на эту дорогу.
Вообще, когда у меня что-то получается, я говорю: Богу было угодно. Когда не получается, виню себя.
В случае с моим творчеством я думаю, когда хорошо получается, то значит, я способный читатель, ведь сколько гениев литературы ходит у меня в учителях!
А когда не то получается, виню себя – плохо училась, значит.

Книги большие уже боюсь начинать, возраст, то да сё… Вдруг не закончу. Но я люблю рисовать тоже. Ещё в садике рисовала. Помню, портрет Сталина в фуражке. Перерисовала. Однажды, через десять лет, я нашла свою воспитательницу в садике и пошла к ней домой – мой старый детский сад передали ей как квартиру. На стене висели детские рисунки: колхозные хлев, длинный и какие-то существа, повидимому, коровы. И портрет Сталина под стеклом в рамке. Татьяна Азарьевна сказала: Это твои рисунки! И я опять стала рисовать.

Maki

Naturmort

А ещё с шести лет я шью куклы. Вообше шить люблю, тётя была невероятной портнихой, научила. Но недавно встретила 10 головок Барби и сшила чайницы. Очень красивые куклы.
Сейчас мечтаю сшить по каждому вилайету национальные наряды достала рисунки… Осталось перестать писать. Думаю, вот уже закончила одну хорошую, сборник эссе про армян. Но больше не буду.

Кукла 2


666

А это ссылка на видео передачи "Дорога к себе". https://www.youtube.com/watch?v=B8wccbDCN-Y
Я хотела улыбаться, но не получалось, потому как я серьёзный человек. Иногда я не заглядывала в текст и меня заносило. Прошу прощения за разночтения.

Игры моего детства
У меня свои доводы
galkoval
Ниточка


Игры детства… Несомненно, они формируют нас. Но ведь в детстве все играют. Чаще всего, в одни и те же игры, но все становятся разными людьми.
В обширном саду, под шуршащими тополями, на берегу широкого ручья прошло моё арабкирское детство. Неспроста выбрал отец этот участок, засаженный взрослыми абрикосовыми деревьями и виноградником и на берегу мелкого, но убаюкивающего своим журчанием ручья. Он ведь рос в саду на берегу Аракса, с той стороны. И яркие воспоминания детства привели его в такой же райский уголок, а мелководный ручей под окнами шумел так же, как волны многоводного Аракса, но отец по привычке называл ту странную реку Аразом… Почему странная? А оттуда воды не зачерпнёшь, да и в воду не войдёшь…

Дома на нашей улице давно снесли, ручей заковали в широкие трубы, вывели из употребления, а над ним построили много одинаковых хрущёвских домов. А напротив первые этажи купили Ерицяны, размахнулись на большой-пребольшой магазин. Когда менялся президент, хозяева почему-то не рассчитали, выступили за конкурента нынешнего президента (или чтоб нынешний не прошёл), после чего срочно пришлось расплатиться бегством. Ну, и магазином. Как это бывает, сразу же нашлись другие хозяева. Вот на месте этого магазина и был обширный пустырь, на котором мы проводили наше свободное от уроков время, и играли, играли до самозабвения, до самой темноты.

Отец иногда рассказывал, в какие игры они играли ТАМ, по ту сторону Масиса. Игры были те же самые, как и растительность, что по ту, что по эту сторону Арарата.
В его возрасте чаще всего это была игра в кости – «тчан» на нашем языке, сухие бараньи лодыжки (бабки). Хотя эта игра придумана и распространена с незапамятных времен и в разных странах, это, скорей всего, древняя игра тюркских племён, в основном, кочевников-скотоводов, которые и занесли их с собой на земли Нагорья. Отец ведь бежал из Западной Армении, все дети там играли в эти кости…

Не знаю, во что играли в детстве папины ровесницы по ту сторону Араза, мама родилась уже здесь, и, видимо, в воспитательных целях утверждала, что даже в тикник (куклы) не играла, помогали матери по хозяйству. А вот мы, девочки, родившиеся уже после войны, во что только не играли! Классики, город-за город, верёвки, чалик-малик, члик-даста, пахквоци, просто в брноци – ловитки…
Брноци – ловитки ничем не отличаются от обычных салок. На просторной улице это были настоящие ловитки, с разбегом на большие расстояния, а на заасфальтированном пятачке перед школой превращались в чалик-малик… Сторож гонял нас оттуда и мы перескакивали на площадку по соседству с нашей школой, перед Институтом физики, закидав портфели на крылечко. Этот институт потом переделали в американское посольство, почему-то укреплённый, как от нападения артиллерийских полчищ. В тёмные годы над зданием горел огромный фонарь, освещавший тёмный проспект Баграмяна.

Чалик-малик – тут ловить приходится, прыгая на одной ноге. Вообще, дети прыгать любят, но в основном, в чалик-малик играли девочки, интересно, сохранилась ли эта игра в эпоху гаджетов? Чалик-малик мы любили до самозабвения, то есть, забыв про уроки, могли на одной ноге скакать до самой темноты! По ноге я была левша, играли мы в эту, как сейчас кажется, смешную игру, много лет. А я гляжу на мою левую ногу – на этой и варикоз больше, и отекает больше, и думаю: А не потому ли, что я столько прыгала? А вены дрыгали?

Трогательными были игры в детском сау. Там особенно была распространена такая хороводная игра, почему-то называлась Зилина. Хороводились и приседали, хороводились и припевали: хоп, Зилина, Зилинаа… Что это слово означает, я до сих пор не знаю. Удобно для воспитательниц, все дети вместе и перед глазами.
А ещё мы любили в садике играть в платочек и в игру нитки на пальцах. Разные варианты проделывали, все имели названия. Помню – чкут, (мизинец), оророц – колыбель. Эта игра, оказывается, распространена во всех детских садиках мира. У англичан и в Америке она называется «колыбель для кошки», в Германии – «игра ведьмы», на Гавайях – hei (от гавайского «сетка», сети), на острове Пасха – каи-каи, у эскимосов – аджарапрог, индейцев навахо –«непрерывное плетение», в Индонезии – тоёка-тоёка (лестницы, лестница). Среди фигурок, полученных в ходе игры, выделяют «лестницу Якова» (или «ромбы осэджей», «два бриллианта», «чашки с блюдцем», «месяц (солнце) в темноте» и другие… Я видела и взрослых, играющих в эту игру. И давилась от смеха.
А уж платочек складывать – раскладывать! Мой племянник мог часами играть с этим платочком, я его обцеловывала, глядя на его сосредоточенную мордочку при складывании…
Дом наш стоял на углу первой же улицы, параллельной Комитасу, в сторону молоканского сада – «Молокани айги». И улица наша была широкая, никак не хуже улицы Комитаса, а посредине текла та самая то ли мелкая речушка, то ли широкий ручей.

Мы аккуратно складывали пирамиду из семи камушков – «банка-плав», и, метнув камушком по этой пирамидке, разбегались. Дальше не помню, кажется, играли опять в брноци. На вершине покорённой горы тоже принято складывать пирамиду из семи камушков. Такие пирамиды из больших камней, сложенные на вершине горы, на перевале или в святом месте, называются "латза" и посвящаются местным божествам. Иногда увижу на фото эти камушки и улыбаюсь, сразу тепло на душе становится: Банка плав! …

Пирамидкаl


Подустав, начинали бегать уже за чликом, это такая обструганная палочка, с нанесёнными на гранях цифрами. Даста в руке –, очень похожая на кухонную доска, ею ударяли по члику, он взлетал, улетал, а мы бегали за ним – посмотреть, какая цифра сверху, чтоб столько раз ударить ещё и закинуть подальше. Сын плотника Вано, Жорик, тот самый, что мухлевал с выточенными из дерева пасхальными яичками, а потом стал директором комиссионки, был высокий и длиннорукий. И даста, и члики стругал его отец, плотник Вано. В Пасху Вано вытачивал и раскрашивал деревянное яйцо. Жора этим яйцом разбивал у всех пасхальные яички и уносил их домой.
Длинный и длиннорукий Жора как размахнётся! Поддев члик, он посылал его так далеко, что мы не могли даже глазами проследить, куда он упал! Иногда члик падал криво, и обе грани смотрят на тебя, тогда все кричали: Оломба! Хорошее слово. Спросишь: Как дела? Да оломба! Мол, ни то, ни сё…
А, чуть не забыла про пахквоци – прятались мы среди высоких веничных зарослей «авела» на пустыре. «Тузапсех кармир асех»… – зычно кричал ведущий с закрытыми глазами и дети торопливо разбегались по углам. Домой не дозваться… Я всегда пряталась так, что самой становилось скучно – меня не находили, но надо было постоянно менять место. Старший из братьев попадался первым – он нетерпеливо раздвигал кусты, чтоб обозревать ситуацию, и его тут же засекали.

Мальчики к вечеру собирались кучкой вокруг «ола», а мы играли в «классики» или в «паран» – верёвку. Прыгали, прыгали…

holl

hОл мои братья обожали, особенно старший. Он обыгрывал всех в шашки и в hол, целился метко, и попадал прямо в серединку крутящегося hола. hОл — деревянный волчок с конусообразным металлическим наконечником, а хайтан — жгут с петлей. Петля надевается на палец, а жгут наматывается на волчок. Игрок делает резкий выброс рукой, жгут раскручивается, и этот hол начинает вращаться на земле. Поверхность hола украшали цветными полосками, при верчении они сливались в красивые линии… Наградой, как правило, служит hол соперника. Впрочем, в каждом дворе действовали свои правила игры. Настоящие асы владели самыми разнообразными приемами раскрутки волчка – сильным броском сверху, вытягиванием жгута назад, подбрасыванием волчка в воздух. Разными по форме и материалу были и сами волчки, а изготавливали их истинные мастера, которых в каждом районе знали поименно. В Арабкире hолы делали отец Жорика Вануш и Сето, он жил возле ущелья и его глухонемой брат продавал hолы по улицам. Но Сето, зная и уважая мастерство моего младшего брата, время от времени дарил ему разукрашенные hолы. Мальчишки глядели, как брат поддевает красивый, внушительный hол, попав наконечником в чью-то юлу и с завистью восхищённо охали: Сето делал, а что вы хотите!

Через год-два все эти игры, где надо было бегать и прыгать, мы передали нашему младшему поколению, плавно перейдя в подростки. Дальше начинались уже другие игры…
Теперь мы играли в «штаб», пионерлагерь. Территорию на нашей широкой улице летом огораживали, на колышки наматывали верёвки, обклеенные разноцветными флажками. Из фанеры и подручных материалов сколачивали «штаб». Что внутри надо было делать, не помню, но сидеть там любили. По вечерам дети с округи собирались вокруг штаба и мы давали разные представления, пели, танцевали, с важным объявлением номера! Как у настоящих артистов – сначала имя, потом фамилия. Указывали и класс. Роскошно праздновали Джангюлум. С цветами, веночками, бумажками в кувшине. А кувшин несли обязательно на плече.
Во время Вардевара отец запрещал нам выходить из дома, потому что заполнять вёдра мальчишки бегали к ручью, а там были стоки с верхних домов. С тех пор я во время Вардевара стараюсь из дому не выходить, кто знает, что за вода…
Много игр было: на воздухе авалла, лахти, "горцагорц" (это транскрипированный город за город), дома за столом обожали Город-река и виселицу.
В остальное время мы учили уроки и читали книжки. Первый телевизор на улице появился после двадцатого съезда, в доме завскладом Валода. Потом – у нас, в доме главврача, мама со старшей сестрой уговорили отца не отставать от времени. Часть соседей вечером ходили на телевизор к Валоду, часть к нам, а после просмотра наша часть оставалась на текущую диагностику.
Я и тогда телевизор не смотрела, он мешал читать. У нас в классе все читали, у брата в классе все читали, у сестры в классе все читали… Ни телевизора тебе, ни Интернета… Поэтому всё успевали.

15 месяцев, которые могли изменить Россию
У меня свои доводы
galkoval
Михаил Тариелович Лорис-Меликов. Художинк И.К. Айвазовский. 1888 г.


Неизвестный Лорис-Меликов «Ему обязана Россия общим пробуждением»

«Я родился в Тифлисе 19 октября 1824 года. Забавно, что в историю этот день вошел благодаря стихотворению Дельвига «19 октября 1824» про Лицей».

19 октября 1824
Семь лет пролетело, но, дружба,
Ты та же у старых друзей:
Всё любишь лицейские песни,
Всё сердцу твердишь про Лицей.

Весь этот день граф провел очень тихо, вечером Михаил Тариелович обнял каждого из окружавших его членов семьи, закрыл глаза и заснул вечным сном. Как только французский военный министр узнал о смерти графа, он телеграфировал командующему войсками, расположенными в Ницце и Виллафранке, чтобы русскому генералу на похоронах отдана была такая же честь, как французскому дивизионному генералу. .

В день прощания c ним половина всего гарнизона Ниццы и Виллафранки стянулись к вилле. Несколько тысяч любопытных окружали ее, располагаясь вдоль всего прибрежья. Мэры, прокуроры и полный состав офицеров.
Началось шествие при залпах из пушек. Впереди шла музыка егерского полка, потом командующий всеми войсками генерал Гарнье де Таре, за которым шли трубачи, бригада конных жандармов, сабли наголо, траурная колесница, исчезавшая под громадными венками; кисти держали генералы, префект и мэр в парадных костюмах. За колесницею вели походного коня генерала Коаптона, покрытого крепом; на чепраке вышит был французский герб; когда проходила колесница, знамя 159-го полка, завешанное крепом, медленно опустилось до земли, и все строевые офицеры отдали салют саблями. За гробом шли Тариель Михайлович, отец графа, графиня Мария Михайловна, русский консул и огромная толпа русских и иностранцев; убитая горем графиня Нина Ивановна следовала в карете, длинный ряд карет замыкал шествие. Когда процессия завернула на Английское гуляние, раздались вдруг звуки русского гимна.
Read more...Collapse )

Русские сняли шляпы с недоумением, оказалось, что французы, не знакомые с нашими обычаями, сами устроили этот вид чествования, как самую высшую почесть покойному и вместе с тем как знак дружбы, соединяющей их с русскими. Кончилась панихида, снова раздался гром пушек, и все медленно разошлись. Когда вдова покойного показалась у ворот кладбища, музыка снова заиграла русский гимн, потом заменившийся французским национальным гимном при проходе генералитета. Через несколько недель, когда здоровье дочерей покойного графа несколько поправится, а вдова его наберется сил, вся семья отправится в Тифлис, где совершится предание тела родной земле.

Бархатный диктатор, диктатор ума и сердца… просто диктатор, второй после царя… Зависть и восхищение, предательство и высшие награды, надежды и разочарования сплелись вокруг этого человека. Личность, которая, возможно, изменила бы Россию, а значит, и мир. Но, наделённый талантами полководца, администратора, хозяйственника, да и просто человека, он не имел главного – царской крови. А просто служил ей. Царю и Отечеству. И всё же его жизненный путь можно рассматривать как составную часть истории Российского государства.

«Я родился в Тифлисе 19 октября 1824 года. Забавно, что в историю этот день вошел благодаря стихотворению Дельвига «19 октября 1824» про Лицей».

19 октября 1824
Семь лет пролетело, но, дружба,
Ты та же у старых друзей:
Всё любишь лицейские песни,
Всё сердцу твердишь про Лицей.

«Семья моя армянского происхождения. Один из предков моих, князь Мелик Назар, в XVI веке владел городом Лори и получил от персидского шаха Аббаса в 1602 году фирман, подтверждавший древние права его на этот город и одноименную губернию, причём сам Назар принял магометанство; позднее его потомки вернулись в лоно Армянской церкви и были наследственными приставами и князьями Лорийской степи. Есть предание, что предки Лорис – Меликовых переехали из Артвина, хотя они известны минимум с начала 17 века в Лори».
Отец его был полудикий, едва умел подписать свою фамилию на армянском языке, а по-русски ничего не знал, – рассказывал он Кони. Впрочем, что отнюдь не мешало ему стремиться дать сыну хорошее образование.

Корреспондент тифлисской газеты Мелик-Каракозов Ш. вносит в приведенные данные некоторые уточнения: «Кроме Арагвина, графу Лорис-Меликову принадлежит в целости и селение Акоры и часть трех селений: Чанахи, Ворнак и Чочкани. Все эти имения достались ему по наследству и в приданое. Два года тому назад в Чочкани построена армянская церковь на счет покойного графа». Население этих деревень всегда пользовалось любовью Лорис-Меликова, заботившегося «об экономическом благосостоянии своих земляков». (на самом деле это и Чанах, и Чочкан. И вообще, Ахалкалак!)
Лорис-Мелики входили в состав высшего грузинского дворянства и были внесены в VI часть родословной книги Тифлисской губернии. Отец мой жил в Тифлисе, вёл довольно значительную торговлю с Лейпцигом. Мне двенадцать лет и я определен в московский Лазаревский институт восточных языков, откуда был исключён за мелкое хулиганство; Да и не жаль вовсе, многими языкам я там успел учиться»…

По воспоминаниям К.А. Бороздина, «Михаил начал учение в Тифлисском пансионе Арзановых, потом в Нерсисянском училище. В 12 лет он, кроме русского, говорил на французском и немецком языках и владел армянским, грузинским и татарским».

Не заметив, что на стуле что-то намазано, педагог сел и сразу попытался вскочить, да не тут-то было... Клей для математика Степана Суреновича изготовил сам Лорис, откопав из старинной книги рецепт какого-то супер клея... И, конечно же, его тут же выгнали из Лазаревского института. Правда, высшее начальство пожалело, как-никак, дворянская фамилия, и определило в школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров. Кстати, там учился и Лермонтов. Предания о Лермонтове витали в кавалерийской школе и заражали юнкеров поэтическими легендами тридцатых годов. А в Петербурге Лорис близко сошелся и напропалую кутил, просаживая последние деньги с Николенькой – будущим русским поэтом Некрасовым. Однажды (возможно, и не раз) они оказались в трагикомичесой ситуации – уже нечего было закладывать, кроме штанов…
Кто мог подумать, что один из них станет известнейшим поэтом России, а другой – всемогущим диктатором Российской империи?
Впрочем, отличительных признаков у будущего диктатора было много… Многим отличался Мико из Тифлиса от коллег. Он запоем читал! За русской литературой он следил с большою любовью, до последнего времени удерживал в памяти множество стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова и других русских поэтов, и нередко цитировал их в разговоре, любил также приводить остроумные изречения Салтыкова, которого был большим поклонником.

Восемнадцати лет Лорис-Меликов выпущен был корнетом в гусарский полк, в 22 года переведен на Кавказ, где участвовал в нескольких экспедициях. Когда во время Восточной войны 1853 – 56 гг. Н. Н. Муравьев обложил Карс и ему нужна была партизанская команда, которая пресекла бы всякие внешние сношения блокированной крепости, Лорис-Меликов организовал многочисленный отряд, состоявший из армян, грузин, курдов и других (здесь, как и во многом другом, Лорис-Меликову помогало знание нескольких восточных языков), и блистательно исполнил возложенную на него задачу. Про сражения
Однако: «...война с Турцией 1877—1878 годов сопровождалась таким невежеством и невниманием к прошлым моим заслугам, что вот уже 8-ой день, хотя и стыдно сознаваться в этом, не могу отделаться от гнетущего меня чувства досады и раздражения. Я был уверен, что в день открытия памятника от Самодержца нашего или же от его дядюшки – шутовского фельдмаршала Михаила Николаевича последует ко мне, как одному из главных деятелей прошлой войны, приветственная телеграмма... провозгласили целый ряд тостов, бережно не упоминая моего имени... Возвращаясь снова к памятнику. Он сооружен из орудий, отбитых в прошлую войну у неприятеля. Всех орудий было взято 886. Из них 503 взяты войсками действующего в Азиатской Турции корпуса, находившегося со дня открытия войны по день заключения мира под моею командою, а состав корпуса доходил в сентябре 77 г. до 104 тыс. человек». Я один из всей нашей армии был возведен за войну в графское достоинство... (Лорис-Меликов – из надиктовки и письма Белоголовому. 20 октября 1886 г. Ницца).

Правда, был ещё случай. Лорис-Меликов присутствовал на коронации в 1883 г. Существует давний обычай: на коронации производить в фельдмаршалы кого-нибудь из наиболее старейших и выдающихся генералов (так при Николае I был произведен Витгенштейн, при Александре II – кн. М.С. Воронцов). Но в 1883 г. таковыми могли быть Лорис-Меликов и Милютин; потому на этот раз производства в фельдмаршалы не было.

А как же без Турции? Без Турции – никак. Фельдмаршал Кутузов не совсем блестяще владел языком, и то послом в Турции сколько лет был! А уж Лорису с его знанием восточных языков сам Бог велел. Ну, в этот раз царь повелел. В 1860 году М.Т. Лорис-Меликов послан в Константинополь, где вместе с послом России в Турции князем А.Б. Лобановым-Ростовским должен был добиться согласия турецкого правительства «на открытие нам трех пунктов на границе, чтобы туда направить группы переселенцев…». На этот раз переселяли черкесов. Видно, понравилось Лобанову-Ростовскому переселять и выселять. Ведь это ему приписывается та самая печально-известная безобразная фраза, которую армяне не могут простить, а в его лице – чуть ли не всех русских генералов.
Для объяснения отказа России присоединиться к другим державам с требованием автономии для Западной Армении, канцлер (министр иностранных дел в 1895-1896), князь А.Б.Лобанов-Ростовский, говорил: «Я не хочу, чтобы Турецкая Армения сделалась второй Болгарией и русские армяне воспользовались против нас учреждениями, которые создаст армянская автономия под турецким протекторатом». Но разлетелось-то «нам нужна Армения без армян!». Вылетело это, не вылетело… источников и свидетелей пока не могут найти, а жгучее слово живуче…
В марте 1863 г. великий князь Михаил Николаевич собрал во Владикавказе представителей разных народов Терской области и объявил, что их начальником станет генерал Лорис-Меликов. Вопрос о переселении северокавказских народов для нового начальника Терской области стал наиболее сложным. Ему думалось, что можно ограничиться переселением горцев внутри вверенной ему территории – с горных районов на равнину. Но кавказский наместник воспротивился этому. Так началось массовое выселение горцев Терской области в Турцию. В Константинополе по улицам толпами бродили голодные переселенцы, на что обращала внимание европейская пресса, обвиняя правительство России в «варварском насилии» над племенами Кавказа.
На освобожденные земли селили казаков. Так и возникла казачья зона – от Владикавказа до Кумыкской плоскости. О переменах в крае свидетельствовал В.П. Мещерский, посетивший осенью 1877 г. Владикавказ. Начальник Терской области Лорис-Меликов «Маленький городок» «сделал красивым и большим городом, с бульварами, театром, большими зданиями для училищ, казармами, госпиталем и оставил здесь о себе память даровитейшего администратора…» Здесь он пробыл почти 10 лет, проявив блестящие и хозяйственные способности. Не забудем, что край-то нерусский, полудикий, не до конца завоёванный…

Особую заботливость проявлял Лорис-Меликов о народном образовании: число учебных заведений из нескольких десятков возросло при нем до 300 с лишком, на его личные средства учреждено во Владикавказе ремесленное училище, носящее его имя. Но многовековые обычаи и традиции горцев, непрерывное ожидание локальных восстаний – все это не позволяло полностью решить кавказскую проблему. А в русско- турецкой войне Лорис брал неприступные крепости и города: и Ардаган, среди жестокой зимы, в безлесной местности, на высоте 700 футов (213 м) предпринял блокаду Эрзерума. Штурмом овладел Карс, считавшийся неприступным, и разгромил объединенные силы турецких пашей, взяв в плен 17 000 турок и 303 орудия. Тем самым фактически завершил войну на Кавказском театре военных действий. Вот после этого он и получил графа, о котором законно мечтал. «В воздаяние особо важных заслуг и примерно-ревностной, доблестной деятельности в течении всей войны».

Карс

Крепость Карс

В ноябре 1878 г. в Царицын проникли слухи, что в низовьях Волги, в пределах Астраханской губернии, появилась болезнь, от которой люди умирают очень скоро и даже целыми семьями. Ветлянская чума! Графа срочно перевели искоренить страшную заразу. «Лорис-Меликов не любил роскоши и, живя в Царицыне более месяца, вёл жизнь совершенно спартанскую». «Граф Лорис-Меликов вошел в залу с нахмуренным лицом и, кивнув слегка головою на низкий поклон представляющихся, обратился к представителю дворянства и ко мне, как обязательным директорам местной тюрьмы, со следующими словами: «Сегодня я посетил здешнюю тюрьму и пришел в ужас от той тесноты и грязи, которые я там увидел. Это невозможная тюрьма. Выражаю вам мое неудовольствие, я должен вас предупредить, что если найденные мною беспорядки не будут немедленно устранены, то вас, господа, я велю немедленно выслать из Царицына»». (Мельников И. Ветлянская чума в 1878 и 1879 гг. Воспоминания бывшего городского головы в г. Царицыне).

Ковры в кабинетах просто необходимы! «Граф часто работал в своем кабинете с 7–8 ч. утра до часа ночи, а с ним одновременно работали, разумеется, и мы все за своим спешным, ответственным делом. В один из таких вечеров в кабинете графа что-то вдруг загремело, свалилось на пол... Поднялась суматоха... Оказалось, что заработавшийся за своим столом до поздней ночи Михаил Тариелович почувствовал себя дурно и, встав с места, упал в обморок, прямо на пол головою...
Мягкие ковры, устилавшие весь пол кабинета, предохранили графа от сильного ушиба, и все обошлось благополучно. Все же эта ночная тревога среди тишины наших занятий оставила во всех тяжелое впечатление. На другой день граф и вида не подавал, что с ним случилось. Он был только бледнее обыкновенного, но все же работал, начав на этот раз занятия свои часа на два, на три позднее и закончив их к обеду – часам к шести вечера. Вообще Лорис-Меликов, при всей его подвижности и энергии, вовсе не отличался прочным здоровьем и был очень нервозен, а потому тревожная работа его по ветлянской чуме не могла не расстроить в значительной степени его здоровья...». Немалых трудов стоило приведение самой Астрахани в лучшие санитарные условия. Вообще ветлянская чума, закончившаяся рецидивом, о котором я упомянул выше, и наделавшая большой тревоги, хотя и стоила значительных затрат и жертв, но все же принесла немало пользы. И город Астрахань, и вся губерния сильно подтянулись и почистились, что быстро отразилось на их санитарном благополучии.
Простодушно и искренне Лорис недоумевал: «Это, братец, черт знает что такое. В один месяц стоянки моей с войсками под Эрзерумом я потерял от тифа 6 из 12 генералов и 11 тысяч солдат, и Россия не обмолвилась ни одним словом. Здесь в пять месяцев умерло 475 человек, Бог знает еще от чего, а шуму наделали на всю Европу...»
К счастью, эпидемия не развилась и граф Лорис-Меликов возвратился в Петербург. При этом случился факт, который оставил в то время глубокое впечатление. Граф Лорис-Меликов воспользовался только малою частью данного ему кредита, а большую часть возвратил обратно в государственное казначейство, не израсходовав на сомнительные нужды и не раздав чиновникам.

Но не только боевые успехи сопровождали Лориса. Назначение и Харьков Взрыв – покушение Обстановочка Да, видимо, во все времена уподобление европейским демократиям несло опасность разрушения российской государственности. Конституционные монархии вырвавшихся вперёд и процветающих стран Европы будоражили умы студентам, взявшихся за революцию решительно и безотлагательно – убить плохого царя! Покончить с самодержавием! К началу 1880 г. в стране развивался и приобретал новые обороты народнический террор. Организовывались многочисленные кружки, где, в основном, считали террор революционным правосудием. В результате появились идеи цареубийства. Именно исключительный успех, увенчавший деятельность Лорис-Меликова в Харькове, привел к его призыву на пост главного начальника Верховной распорядительной комиссии. Назначение это было встречено всеобщим сочувствием, особенно ввиду заявления Лорис-Меликова, что в поддержке общества он видит "главную силу, могущую содействовать власти в возобновлении правильного течения государственной жизни ". Учредить Верховную следственную комиссию предложил наследник Александр. Император Александр вначале отнесся к этому предложению отрицательно, но затем определенно заявил, что у него в связи с предложением наследника составился новый план, что он считает в данный момент неизбежным принять вполне исключительные меры и для этого решается создать особое временное диктаториальное учреждение с передачей ему некоторых прав верховной власти. Это чрезвычайное учреждение должно было получить наименование «Верховной распорядительной комиссии» и должно было иметь чрезвычайные полномочия, главным образом для борьбы с крамолой; но вместе с тем этой комиссии предоставлялось обсудить создавшееся в России нестерпимое положение и найти способ из него выйти.

Во главе этой комиссии император Александр II решил поставить генерала Лорис-Меликова, того самого единственного из генерал-губернаторов, который обнаружил вместе с значительной энергией в борьбе с революционерами умение привлечь на свою сторону симпатии обывателей, благодаря заботливой охране их прав и интересов от произвола администрации. Через неделю после халтуринского взрыва в Зимнем дворце последовал императорский указ о создании "Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия", наделенной чрезвычайными полномочиями. Граф Лорис-Меликов имел право представлять царя во всех делах, применять любые меры к охране порядка по всей территории Империи и отдавать приказы всем представителям государственной власти.
Но разве только народовольцы и террористы разрушили империю? Кстати, готовя очередное покушение на Александра II, Степан Халтурин устроился в Зимний дворцовым краснодеревщиком. Надо полагать, спецотдел там плохо работал. В Зимнем так отчаянно воровали все, кто мог, что честнейшему народовольцу пришлось несколько раз украсть предметы из царского сервиза, чтобы не выделяться из общей массы. Лорис-Меликов: Два месяца тому назад, Вашему Императорскому Величеству благоугодно было призвать меня к обязанностям главного начальника Верховной Распорядительной Комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия. Не без колебания приступал я к многотрудной задаче, выполнение которой возлагалось на меня монаршими волею и доверием. Вступая в новую сферу деятельности, я не скрывал от себя ни ее трудностей, ни ответственности пред вами и пред Россиею. Я не мог не сознавать, что положение дел достигло того предела, далее которого идти некуда. Неприкосновенность убежища, святость домашнего очага, уважаемая даже дикарями, была нарушена неслыханным в истории событием 5 февраля. Царь русской земли, повелитель 90 млн. подданных, не мог считать себя безопасным в собственном своем жилище...».
«Едва успел оглядеться, вдуматься, научиться, вдруг – бац! – иди управлять уже всем государством. Я имел полномочия объявлять по личному усмотрению высочайшие повеления. Ни один временщик – ни Меншиков, ни Аракчеев – никогда не имели такой всеобъемлющей власти". (в беседе со знаменитым русским юристом и литератором Кони).

Из записок всего лишь фрейлины:
… Поглощенный личными заботами, не имеющими никакого отношения к делам страны, Государь неизбежно должен был ощущать себя счастливым, переложив на кого – нибудь основную тяжесть своего бремени. Впрочем, Лорис был человеком тонким, приятным, вкрадчивым, тактичным, но не внушающим, на мой взгляд, доверия. Его армянское происхождение почти вменялось ему в вину его хулителями. Внешне он представлял собой резко выраженный восточный тип — своей худобой, чрезвычайной бледностью и носом с горбинкой он напоминал больного грифа. Всесилие этого человека в ту пору было так велико, что хотелось бы видеть в нем все таланты и добродетели для блага управляемой им страны. Так, я с удовольствием отметила, что Лорис абсолютно честен и бескорыстен в денежном вопросе. Пусть это будет ему похвалой!..
Государь, доверив ему, так сказать, бразды правления, использовал его в качестве посредника между собой и семьей. Неся бремя административного управления, о котором он, как говорят, не имел ни малейшего понятия, поскольку до сих пор был известен лишь военным талантом, он исполнял вдобавок обязанности Меркурия, летающего от одного дворца к другому, пытаясь примирить непримиримое и желая угодить и волкам, и овцам. (Толстая А.А.)

AlexII

Александр II

Он был диктатором при царствующем монархе! Причём, это был либеральный диктатор! Получив неограниченную власть, он не направил её на усиление репрессий, а ограничил полицейский произвол.
«Моя диктатура не имела ничего общего с административным произволом. С революционерами – террористами, конечно, требовал поступать оперативно и жестко. Ипполит Млодецкий, стрелявший в меня спустя две недели после взрыва Халтурина, был казнен в 24 часа. Это уж позже выяснилось, что стрелять он хотел в царя на празднике, да сорвалось. Царя должны были ликвидировать члены «Народной воли» и Млодецкому не дали «добро» на этот выстрел. Я просто под руку попался…». Сначала его спас плотный мех шубы – в нем застряли три пули, выпущенные народовольцем Млодецким. Дальше всё решил он сам: боевой генерал одним прыжком бросился на террориста, сбил его с ног и передал в руки подоспевшего жандарма. Однако Млодецкий был не случайным убийцей.

Ипполит Млодецкий:
– Не я, так другой, так третий, но Лорис-Меликов, назначенный на борьбу с революцией, будет убит! Хотя никто не назначил Млодецкому убийство именно Лорис-Меликова.
За Млодецкого вступались, но всего несколько месяцев назад стреляли в царя на дворцовой площади, и надо же было ответить на предыдущие теракты! Лорис-Меликов безуспешно ходатайствовал перед государем о сохранении жизни Млодецкому, но широкой публике это было неизвестно.
Суд в России и тогда преследовал одну и ту же самую цель – придать произволу власти видимость законности.
Хотя сам генерал считал, что: В России более, чем где-либо, возможна твердая и решительная система Правительственных действий, направленных к борьбе с крамолою, отнятием у нее удобной почвы, а общественные силы являют у нас более надежную, чем где-либо, опору для государственного порядка.

Эти строки были надиктованы письмом Белоголовому уже больным и полузабытым диктатором с напутствием: «Пусть они лежат в ваших бумагах, быть может, лет через 25, когда от нас пойдет уже лопух, перейдут они в руки будущего Бартенева или Семевского и ознакомят русское общество с переживаемой нами ныне тяжелой эпохой самодурства правительства и холопства подданных». Покойный граф так боялся быть несправедливым, что поспешил поставить на полях слово «большинства»...
Воспоминаний современников о нём много, так как диктатор он был общительный, а в общении прост.

Из этих воспоминаний встаёт довольно цельная, многогранная натура, однако, и полная противоречий. Как и противоречивы взгляды на его деятельность. Царедворцы, в первую очередь, держались самодержавия, как единственного пристанища своей никчемности. Интеллигенция склонна и привыкла сначала обольщаться, потом разочаровываться. На сцену уже вышла студенческая молодёжь, среди которой уже бродили самые разные революционные намерения – от робких ожиданий конституционной монархии до убийства ненавистного царя, как олицетворения самодержавия,..
«Все реформы, новые порядки, новые учреждения предписывались ему... «Ну, слава Богу, – слышится повсюду. – Выбор хороший. Лорис-Меликов с чумою справится!..».
Даже внешность Лориса всяк описывал по-своему.
«Вслед за знаменщиком и зурною въехал во двор генерал на небольшой гнеденькой лошадке.
Черномазый, худощавый, небольшого роста, в простом общеармейском генеральском сюртуке, с азиатскою шашкою через плечо, он не производил никакого впечатления. Надвинутое на лоб кепи в белом чехле сползало почти до самого носа, – большого носа, армянского типа. Загорелое, запыленное лицо желто – оливкового цвета обрамлено было широкими черными бакенбардами, резко оттенявшими худощавость генерала, его впалые щеки с обозначившимися на них от худобы скулами. Из-под кепи зорко глядели черные выразительные глаза, а крупные губы и большой рот прикрывались широкими черными усами». Мой брат приглянулся ему, Лорис постоянно таскал его с собою, угощал сластями и говорил про него:
– Это мой компатриот! Посмотрите, какой черный!.. И глаза-то у него черные... Настоящий армянин!».

«О Лорис-Меликове говорят как о представителе армянского влияния. Тут много что можно сказать. Так как Лорис-Меликов происхождения армянского, то, понятно, с ним связывают мысль об армянском влиянии, о выдвигании вперед армян и т. д. и даже, пожалуй, о какой-то сепарации армян, но, пожив здесь, я пришел к убеждению, что серьезно к таким пустякам относиться по меньшей мере смешно. Армян на военном поприще никто не выдвигает: выдвигаются замечательные дарования и способности, храбрость и неустрашимость. Всякий армянин, пробивший себе дорогу и стяжавший себе имя в Кавказской армии, можно наверное сказать, ни эту дорогу, ни это имя даром или фокусом не приобрел, он сделался истинно русским, пока приобрел в рядах такой высоко и художественно доблестной армии, как Кавказская, честное имя и славу храброго и способного генерала».
Лорис сам о себе часто искренний, просто дворянского звания ему, герою стольких непроигранных и выигранных сражений было мало:
«...Я не стыжусь своих пороков, не скрываю их. Мне хочется быть графом, и я им буду, вот увидите. Я этого добьюсь честным путем, общеполезными заслугами, я эту утеху с бою возьму. Смейтесь над этим сколько угодно, а мне хочется, чтобы дети мои, чтобы потомки мои меня помнили с благодарностью». (Николадзе Н. Из воспоминаний о гр. М.Т. Лорис-Меликове).

Продолжение следует

Пятнадцать месяцев, которые могли бы изменить Россию (2)
У меня свои доводы
galkoval
25

«Граф, невзирая на свое армянское происхождение (над которым он постоянно подшучивал, говоря: «Я, братец, армянский человек, хитрый человек»), отличался беспримерным бескорыстием. В обращении с казенными деньгами, предоставлявшимися ему в неограниченном размере и в совершенно бесконтрольное распределение, он был не только неимоверно педантичен, но даже скуп до смешного, что то поразительнее, что в частной жизни он впадал в другую крайность: цены деньгам не знал, никакого значения им не придавал, никогда их не считал, раздавал всякому, кто попросит, и вечно сидел без гроша. (Скальковский А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове).
«Невзирая на происхождение»… Эх, Скальковский, Скальковский..!

«Служа на Кавказе, граф не знал Петербурга и его партий, он совершенно ложно оценивал силу и значение здешних государственных людей, считал опасными соперниками людей незначительных и рассчитывал на помощь от людей далеко не бывших в состоянии сделать что-либо серьезное и полезное. «Один в поле не воин» — совершенно к нему применимое выражение. Обладая восточным лукавством, он не обладал принципами Макиавелли, а потому власть безграничная была ему не по силам, он создал себе много врагов, но ни одного не сумел нейтрализовать». Скальковский К.А

Это последнее слово, написанное 20 октября 1886 г. самим Лорис-Меликовым было завершено (под диктовку) уже тяжело больным человеком, может быть, даже за несколько месяцев до смерти. (По-видимому, физическая и духовная надломленность М.Т. Лорис-Меликова в это время не позволила ему достойно избежать резких и ревнивых оценок своих сослуживцев и остаться на позициях беспристрастности, о которой он пишет в конце письма, как утверждает редактор. А возможно, это решение всё высказать.
«Я провел полчаса в самой приятной беседе с этим обаятельным человеком, удивляясь обширности его познаний, его знанию людей, его разносторонности.
Быстрота соображения у него удивительная, знание края и людей поразительно. В горах, между горскими племенами у него масса приверженцев, через которых он держит эти племена в руках; приезжают к нему старшины как к отцу, за советом, за разбором; всякому радушный прием в его хлебосольном доме. Чиновники – в строгом повиновении, зная, что Михаила Тариеловича не обойдешь, что спуску от него – если захочешь его надуть – не будет, а между тем не нахвалятся его приветливостью и вежливостью. Нркда каждого имела к нему доступ... Все сделанное в Терской области по развитию экономическому, по народному образованию, по устройству гражданской и промышленной жизни в области обязано ему».

Интеллигенция приняла его: Салтыков- Щедрин – А.Н. Островскому. 25 июня 1880 г.
Петербург
«По цензуре теперь легче, да и вообще полегчало. Лорис-Меликов показал мудрость истинного змия библейского: представьте себе, ничего об нем не слыхать, и мы начинаем даже мнить себя в безопасности. Тогда как в прошлом году без ужаса нельзя было подумать о наступлении ночи».

Довольно чутко прислушиваясь к голосу общественного мнения, Лорис-Меликов немедленно приступил к смене состава высшей администрации в некоторых ведомствах. Прежде всего, он настоял на увольнении в отставку графа Толстого, министра народного просвещения, и, конечно, это было одной из важнейших заслуг его перед обществом, благодаря которой он сразу приобрел в глазах многих значительные симпатии и доверие. Случилось это в Пасху, даже дворцовые садовники здоровались: Толстой сменён! – Воистину сменён!
При нем получил возможность существования целый ряд новых органов печати, которые раньше не могли открыться. После убийства Александра II и восшествия на престол Александра III, в 1882 г. тот же Толстой был назначен на пост министра внутренних дел и шефа жандармов, став проводником «эпохи контрреформ и развернул активную борьбу с революционным движением, жёсткими мерами практически искоренив его за несколько лет. Ввёл новые временные правила о печати, фактически восстанавливавшие систему предварительной цензуры для периодических изданий и усиливавшие полицейский надзор за газетами и журналами. Можно представить чувства отставного диктатора…

Рассуждений о том, почему именно он был выбран на столь ответственную роль, предполагающую абсолютное доверие императора, было много. Разнополярных, близких к истине, не замечающей её, отвергающих…

«Лорис-Меликов, со своим выразительно – умным лицом, где прежде всего бросалась в глаза хитрость, хотел казаться прямым, откровенным, добродушным и энергичным, то есть тем, чем он не был, и как он ни играл своею физиономиею, он мог только в первую минуту произвести на собеседника впечатление откровенного и добродушного человека; на вторую минуту хитрость вступала в свои права, и вы сразу и навсегда уже чувствовали, что имеете дело с умным актером. Что же касается характера и энергии, то вся минувшая до того времени кампания, томившая всех своею неопределенностью и бездействием, — слишком явно доказала, что у Лорис-Меликова не было ни энергии, ни характера, и в то же время не было решимости. На вопрос: почему именно Лорис-Меликов? – можно было тогда ответить: потому что этот в высшей степени ловкий и искусный человек успел до известной степени обворожить новизною своего типа. Действительно, ни до, ни после в Петербурге не было второго Лорис-Меликова, генерала с очень умным лицом, с кавказскими манерами развязности и отваги, с запасом сладкой речи по мере надобности и, вдобавок, с престижем боевого генерала». (Мещерский В.П. Мои воспоминания).

«Как меняются времена! Бледное, болезненное лицо Лорис-Меликова подле отталкивающей фигуры Муравьева, армянин подле татарина, и тот и другой – диктаторы. Но Лорис-Меликов человек умный, одушевленный гуманными воззрениями, государственный человек серьезного закала, Муравьев – кровожадный палач. И оба они в разное время являлись доверенными людьми нынешнего царя с тою разницею, что армянину сопутствуют все симпатии русского народа, между тем как в областях, которыми управлял Муравьев, его пережил неискоренимый ропот против неумолимости самодержавия».

Лорис-Меликов, в качестве «главного начальника верховной распорядительной комиссии», получил и имел крайне широкие полномочия, но реально только в одном направлении: арестовывать, ссылать и т. п. Не имея своих собственных исполнительных органов, исполнительная комиссия во всем остальном оказалась в воздухе. Это он скоро почувствовал, а потому и постарался променять свое исключительное положение на более скромное: 6 августа 1880 г. верховная комиссия была закрыта, а Лорис-Меликов стал министром внутренних дел. Одновременно с этим было упразднено III отделение, дела его перешли во вновь образованный департамент государственной полиции МВД, скоро, впрочем, слитый с прежним департаментом полиции.
Лорис: «Мысль об упразднении III отделения давно меня занимала. В бытность мою харьковским генерал – губернатором я на деле увидел весь ужасный вред, причиняемый этим гнусным учреждением. Управляющий III отделением шеф жандармов, являясь постоянно между министрами и троном, застилал верховную власть от сближения с народом, устрашал власть, не неся никакой обязанности по управлению, кроме сыска и доноса».

Уговорил таки Александра присоединить это III отделение и корпус жандармов к ведению министра внутренних дел – и путь он будет одною властью, ведающей внутренней охраной и внутренней полицией.
«Что ж император? Не видел ли он в этом новичке, проникнувшем в замкнутый круг, в этом неизвестно откуда взявшемся и достигшем высших ступеней власти армянине,– не видел ли он в нем представителя последнего этапа на пути, ведущем к пропасти В самом деле, Лорис-Меликов, которого на вершины власти вознес скорее необъяснимый случай, чем слабая воля Александра II, был человеком безусловно выдающимся как по своим достоинствам, так и по своим недостаткам.
Мало образованный (??), но одаренный чрезвычайной сметливостью, без определенной программы, но с намерениями искренно великодушными, окрашенный либерализмом, скорее инстинктивным, чем сознательным. Без административного опыта (?), но наделенный чрезвычайным практическим чутьем. И сверх того, обаятельный в обращении и крайне услужливый: умный и ловкий, умеющий приспособляться к обстоятельствам, и вместе с тем по сердечной доброте склонный слишком доверчиво относиться к людям.
Лорис-Меликов предчувствовал революцию, являлся сам сторонником эволюции. Я думаю, что, не будь убит Александр II и останься у власти Лорис-Меликов, Россия увидела бы много раньше наступление либеральной эры и смогла бы без кровавых потрясений перейти к истинно демократическому режиму.
Лорис-Меликову недоставало энергии диктатора, но, во всяком случае, он проводил свои намерения с особым мягким упорством, и его решения, гармонируя с первоначальной идеей, всегда эволюционировали в раз принятом направлении.
Я говорил раньше о необъяснимой случайности, приведшей Лорис-Меликова к власти. Мне известны кое-какие обстоятельства, посодействовавшие этой «случайности». Но об этом за недостатком места как-нибудь в другой раз. (Нессельроде А. , М.Т. Лорис-Меликов (Из воспоминаний)
По свидетельству Кони, его кандидатуру предложил царю влиятельный либеральный сановник, военный министр Милютин который перед тем был прямым начальником Лорис-Меликова. Так что трудно назвать это случайностью.

«Россия обращена в стадо баранов, которых стригут и с которых, вдобавок, периодически, тайно и явно, сдирают кожу. (Из письма К.А Кавелина графу М.Т. Лорис-Меликову 19 февраля 1880).

«Много на моей памяти есть встреч с высокопоставленными людьми, эти сношения ни с кем не начинались так просто и человечно, как с очаровательным Михаилом Тариеловичем Лорис-Меликовым. У него чуется огонь, энергия... заметно, что из его тучи легко могут вылетать и громы, и молнии, и блистать лучистое солнце! мнение о нем таково, что если ждать нам (России) от кого-либо чего хорошего, то это единственно от него... Из бумаг покойного академика М.О. Микешина.

Ну, и Победоносцев – известный враг Лориса. «Лорис-Меликов глубоко не берет, поверхностно заговаривает все недуги, не устраняя их... Всем готов обещать, со всеми примириться, всему уступить.
Рецепт его легкий и ныне он всеобщий рецепт: не углубляться в коренные начала и уклоняться от борьбы, когда оказываешься противно движения, считаться с ним и стараться его урегулировать». (Письмо К.П. Победоносцева Е.Ф. Тютчевой)

Когда зашатались некоторые европейские троны, Конституцией при внешнем сохранении республиканского строя закреплялась военная диктатура Наполеона Бонапарта. И накануне войны 1812 г. франкофил Сперанский готовил коренное преобразование российских государственных учреждений. Хотя ненавистник Наполеона Карамзин считал, что России не нужна конституция, России нужны 50 умных и честных губернаторов, что, скажем честно, недостижимо и поныне.
Так что насчёт быть иль не быть Конституции существовали течения разнополярные.

Лорис прекрасно знал отношение всех и каждого к своими начинаниям, изо всех сил старался не называть свой проект Конституцией. Как писал Витте, что «раз правительство решило завершить земскую реформу, то, значит, оно решило дать конституцию». Правда, сам Лорис-Меликов как бы «боялся вполне точно определить свою программу». По всей России ходил экспромт одного из «либеральных» поэтов, вступившего в диалог с графом Лорис-Меликовым.

Поэт:
В видах субординации,
Держась порядка строгого,
Сыны Российской нации
Желают, граф, немногого.

Лорис-Меликов: Чего же они хотят?

Поэт:
На первый раз хоть куцую
Им дайте Конституцию! (слова поэта Д.Д. Минаева)


Конституция

«Конституция Лорис-Меликова» – условное громкое имя так и нереализованного проекта политической реформы, предложенного министром внутренних дел графом М. Т. Лорис-Меликовым и предусматривал лишь самые робкие шаги к конституционному ограничению самодержавия. Основная идея состояла в привлечении общественности к сотрудничеству с правительством, а представителей третьего сословия (крупных городов и земства) – к законотворческой деятельности путём разового созыва представительного органа с законосовещательными правами. Право законодательной инициативы при этом сохранялось за монархом.
«Всеподданнейший доклад» с изложением этого плана был подан Лорис-Меликовым императору 28 января 1881 года. Он был единогласно одобрен 16 февраля Особым совещанием (в присутствии будущего Александра III). 1 марта император сообщил Лорис-Меликову, что через четыре дня проект будет вынесен на обсуждение Совета министров.
Но в России всегда слишком многое зависит от одного человека, находящегося на вершине власти и всё может изменить всего один выстрел.
В тот же день, через 2 часа, император погиб в результате террористического акта.
Катастрофа 13 марта стала для графа Лорис-Меликова крушением всех его реформаторских планов, которые должны были привести Россию по пути прогресса к величию и процветанию. Бомба под Александром Вторым отбросила Россию далеко назад и надолго.

«Ему обязана Россия общим пробуждением»
Пятнадцатимесячная государственная деятельность графа Михаила Тариеловича составляет самую светлую эпоху во внутренней жизни нашего отечества. Ему обязана Россия общим пробуждением от временного усыпления, возвратом к лучшим временам достославного царствования в Бозе почившего Императора Александра II, установлением здравых, политических начал, отмены учреждений и систем, державших Россию на ошибочном пути.

Граф Лорис-Меликов: «Ваше величество, (это уже другой Александру, Третьему) я лично не видал редакторов повременных изданий с осени. В последнее же время, с разрешения вашего, я действительно объявил им, – но не сам, а через начальника главного управления по делам печати, – что если в каком-либо периодическом издании будет напечатана статья о необходимости конституции, то такое издание будет мною немедленно прекращено, притом не на основании закона 6 апреля 1866 года, а в силу особого полномочия, дарованного мне вашим величеством. Угроза эта подействовала».

Алекс3

Александр III


Победоносцев: «Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта графа Лорис-Меликова и друзей его».

Из серии «Не читал, но осуждаю»: Министр почт и телеграфов А.С. Маков: Ваше императорское величество, предложения графа Лорис-Меликова мне не были вовсе известны; я ознакомился с ними в первый раз в настоящем заседании и поэтому не могу сообразить их как бы следовало. Но сколько я мог понять из записки, прочитанной министром внутренних дел, основная его мысль — ограничение самодержавия. Доложу откровенно, что я, с моей стороны, всеми силами моей души и моего разумения решительно отвергаю эту мысль. Осуществление ее привело бы Россию к погибели.
Г о с у д а р ь: «Я думаю то же. В Дании мне не раз говорили министры, что депутаты, заседающие в палате, не могут считаться выразителями действительных народных потребностей».
Победоносцев. «...И эту фальшь по иноземному образцу, для нас непригодную, хотят, к нашему несчастью, к нашей погибели, ввести и у нас. Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем. Такая связь русского царя с народом есть неоцененное благо. (Дневник Е.А. Перетца, государственного секретаря)

После обсуждения проекта реформ министра Внутренних дел Лорис-Меликова державники возопили: ни в коем случае НИКАКОГО выборного начала!
«Странно слушать умных людей, которые могут с е р ь е з – н о говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма.
Более и более убеждаюсь, что добра от этих министров ждать я не могу. Дай Бог, чтобы я ошибался. Не искренни их слова, не правдой дышат. И Владимир, мой брат, правильно смотрит на вещи и совершенно, как я, не допускает выборного начала. Трудно и тяжело вести дело с подобными министрами, которые сами себя обманывают...
Ваш от души Александр.
(Письмо Александра III К.П. Победоносцеву 21 апреля 1881 г).

«Я получил сегодня утром письмо гр. Лорис-Меликова, в котором он просит об увольнении под видом болезни.
Я ему отвечал и принял его просьбу. Меня одно очень удивляет и поразило, что Ваше прошение совпало со днем объявления моего манифеста России, и это обстоятельство наводит меня на весьма грустные и странные мысли!? (о намерении охранять самодержавие от всяких поползновений на его незыблемость)» Письмо Александра III К.П. Победоносцеву 29 апреля 1881 г

В 1897 Г. Суворин узнал, что… 7 сентября 1881 г. Государь велел Игнатьеву написать Лорису, чтоб он не приезжал в Россию. Государь сказал, что он знает, что Лорис держит себя как глава оппозиционной партии, принимает журналистов, между прочим, по мнению Суворина, вообще держит себя вызывающе.
Но Лорис-Меликов всё же ездил, когда хотел или мог. Между прочим, он почему-то верил, что вернётся. И непоколебимо хранил в душе уверенность в скором возврате «счастливых дней» своей популярности и власти, и весело говорил:
– Вы не верите?.. Напрасно... Вот если этот проклятый плеврит меня не одолеет, я вернусь...
Перед его отъездом в Ниццу, в 1884 г., он уезжал с надеждою на выздоровление, на возврат, на возможность для него активной роли. Он не мирился с мыслью, что песня его спета. Он внимательно продолжал следить за всем, что происходило в нашем отечестве. Он получал и читал все важнейшие газеты и прилежно прислушивался к голосам из родины. К нему многие писали, и даже ездили время от времени. Сам он не вмешивался в дела, не высказывал, по крайней мере, громко своих суждений и надежд, не отзывался на вопросы жизни в России. Но уже и из того постоянно напряженного внимания, с которым он следил за ходом дел, видно было, что он хочет быть в их курсе – что он надеялся быть со временем призванным. По всей вероятности, он умер с этою надеждою, если только он не умер от того, что потерял ее окончательно...

Да, видимо, во все времена уподобление европейским демократиям несло разрушение российской государственности. Конституционные монархии вырвавшихся вперёд и процветающих стран Европы будоражили умы студентам, взявшихся за революцию решительно и безотлагательно – убить плохого царя! Покончить с самодержавием! К началу 1880 г. в стране развивался и приобретал новые обороты народнический террор. Организовывались многочисленные кружки, где, в основном, считали террор революционным правосудием. В результате появились идеи цареубийства. Катастрофа 13 марта стала для графа Лорис-Меликова крушением всех его реформаторских планов, которые должны были привести Россию по пути прогресса к величию и процветанию.

В 1893 г. в «Московских ведомостях» появилась статья «Чего желают наши либералы?», утверждавшая, что судебная и земская реформы в России были проведены по «рецепту западноевропейских доктринеров» с надеждой, что и впредь правительство будет руководствоваться этим «рецептом». Такое стремление достигло своего апогея во времена «так называемой диктатуры сердца».

С удовлетворением «Московские ведомости» резюмировали, что «преступным мечтам либералов» был тогда «положен конец» – либеральноое доктринерство» рассеялось, и принципы имперского правления были «восстановлены в полной мере». А после Манифеста 29 апреля, провозглашавшего нерушимость самодержавных основ, естественно, для "блага народного" в тот же день Лорис-Меликов подал в отставку. Так закончились пятнадцать месяцев, которые могли изменить Россию. Тем не менее, с февраля 1880г. по март 1881 г. "Народная воля" не провела ни одного теракта.

Нелишне отметить, что по реформам Лориса прошёлся и Ленин, отвечая тому же Витте: «конституционализм» одного министра не гарантирует успеха, «если нет серьезной общественной силы, способной заставить правительство сдаться». Вообще Ленин считал, и думаю, не ошибался, что мирная концепция не позволит сломить правящий режим.
Лорис с его горьким анализом своего поражения мог бы обрадоваться: к началу XX века проект Лорис-Меликова вновь оказался в центре внимания общественного мнения, ибо в стране не было никакого другого документа, имевшего столь историческое значение и вызвавшего реакцию в интеллектуальной жизни России.

Между прочим, Лорис спросил нового царя, может, отложить публикацию «Проекта Правительственного сообщения», подготовленного им для представления Александру Второму. Царь-наследник ответил:
«Я всегда буду уважать волю отца. Пусть будет опубликован». Ночью же Лорис получил противоположный приказ от него же. По утверждению Палеолога, второе решение царя было результатом тайного совещания собравшихся в Аничковом Дворце.
Бульдоги в России грызлись всегда.
– Кто бы мог подумать, – с грустью говорил Лорис, – что реакция зайдет так далеко. Где же то русское общество, которое, казалось, так горячо приветствовало поворот, связанный с моим именем? А теперь, если и вспоминают обо мне, то с презрительной прибавкой: какой-то армяшка Лорис-Меликов.

Кстати, германский император Вильгельм I собственноручным письмом умолял императора Александра II не давать России «конституцию» и уже в случае крайности, если нельзя будет обойтись без народного представительства, советовал устроить его как можно скромнее, дав представительству поменьше влияния и сохранив власть за правительством. Уже будучи в отставке, Лорис при встрече напомнил Вильгельму в тот момент, когда тот вопрошал: Почему в России не случилось реформ?.. (чем необычайно смутил германца).
Тем не менее, Западом пугали всякий раз, если чувствовали опасность для себя: «Конституция –суть орудие всякой неправды, орудие всяких интриг, и Россия сильна самодержавием благодаря (не)ограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем». К. П. Победоносцев. Злейшего врага привёл сам Лорис, совершив непоправимую ошибку и признавая это… Он сыграл крайне печальную роль в историческом заседании Государственного Совета 8 марта 1881 г., и ему, по праву, можно присвоить титул «злого гения России». Последствием этого заседания была дальнейшая наша внутренняя политика. Все проекты предполагавшихся преобразований были сданы в архив. Лорис-Меликов и Милютин покинули свои посты, уволен был и генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, а Победоносцеву пришлось написать манифест, не оставивший в современниках никакого сомнения, что не будет допущено никакое общественное участие в делах государственного управления. Единомышленники считали Победоносцева спасителем самодержавия, а противники – «вдохновителем реакции», надвинувшейся на Россию с мартовских дней 1881 года.

Реакция, господствовавшая, с большей или меньшей силой, целых четырнадцать лет, привела к двум главным результатам: она ухудшила экономическое положение народа и извратила умственную жизнь общества. Сообразно с этим, поправить дело можно было только приняв меры к поднятию народного благосостояния, оставляя общество – безгласным, мысль – зависимою от произвола. Нам говорят, что покойный был последним «случайным человеком» в России…
Да разве последним?
«От покойного Н.А. Белоголового я слышал, что незадолго до своей смерти Михаил Тариелович сжег очень много из своих бумаг. Этой участи, как я потом узнал, подверглась большая часть его частной переписки. Он оставил запечатанный конверт для передачи государю, что вдовой и было исполнено; так что явившемуся из Парижа чиновнику нашего посольства для наложения печатей на бумаги пришлось только констатировать, что никаких бумаг после покойного не осталось».
(Л.Ф.Пантелеев Встречи с Лорис-Меликовым)

В годы пребывания за границей Лорис испытывал материальные трудности. И причина была всё та же, что и сейчас – резкое падение курса рубля. Пенсию ему не назначили, а болезнь прогрессировала…
За несколько дней до своей смерти граф велел телеграфировать в Неаполь дочери Софье Михайловне Новиковой и сыновьям в Россию, чтобы они поскорее приехали в Ниццу. 24 декабря утром Михаил Тариелович заявил графине, что сегодня будет последний визит доктора. Когда испугавшаяся этих роковых слов графиня стала успокаивать больного, он опять повторил, что чувствует, что умрет в тот же день, и ужасно сожалел, что не может еще раз обнять свою старушку мать, проживающую так далеко в Тифлисе.
… Осыпанный венками и зеленью, гроб с телом покойного стоял на верхнем люке пароход «Мингрелия» прямым рейсом из Марселя вошел в батумскую бухту… убранный флагами. В сопровождении младшего сына покойного графа корнет лейб – гвардии Кавалергардского полка графа З.М. Лорис-Меликова и старого камердинера покойного. Незадолго перед тем прибыл из Тифлиса в Батум А.И. Манташев, принявший на себя все хлопоты по перенесению останков с парохода на берег, в церковь и о дальнейшей доставке их в Тифлис, для погребения.
Войска были выстроены вдоль набережной фронтом к морю. Как только баржа приблизилась к пристани, навстречу ей выступило армянское духовенство в полном облачении, позади певчих. совершило с напутственной молитвой. В это время войска взяли на караул и музыка заиграла «Коль славен»... От пристани останки графа по пути, устланному лавровыми листьями, были перенесены в церковь. Во время перенесения печальная процессия растянулась на громадное расстояние... Подойдя к церкви, процессия остановилась, и гроб был внесен в нее офицерами, представителями города и депутатами. Тут священником Тер - Степановым была отслужена панихида... Между прочим, в числе встречавших в Батуме находились также и два его бывших сподвижника... генерал – лейтенант С.О. Кишмишев и полковник князь Тархан-Моурави.
Похоронили с почестями на Ванкском кладбище, (имеется в виду Ходживанкское кладбище – Г.Р.) После чего его имя было предано забвению, а в советское время делалось все, чтобы окончательно вычеркнуть из истории. Не оставили в покое даже его могилу. Через полвека в период разгула террора и мародерства эпохи «больших чисток», Армянский кафедральный собор Тифлиса Ванк был разрушен, вместе с ним осквернили пантеон героев Русско-турецкой войны, где были похоронены М.Т. Лорис-Меликов и его боевые соратники. Армянам Тифлиса удалось перезахоронить останки героев у другой, уцелевшей до наших дней церкви Сурб Геворк (Святого Георгия).

Кладбище

Кладбище Ходживанк в Тифлисе


...В Лорис-Меликове государство потеряло человека не только сильного ума, но и находчивого, живого, предусмотрительного, не теряющегося ни при каких обстоятельствах; это был характер твердый, в высшей степени подвижный и энергический, но в то же время не упрямый и грубый, не надменный и отталкивающий, но мягкий и чрезвычайно симпатичный. Его душе не были чужды горе, нужда, бедствия и страдания других, она была отзывчива ко всему этому, потому что давно и в жизни действительной познала все, а отсюда явилась та доступность, простота в обращении и общительность, которые привлекали к нему людей даже едва знавших его. (Из некрологов)

А вот из воспоминаний Белоголового И.Л, которому он доверил свои последние записи.
…Хотя он любил свою кавказскую родину, но любовь эта была отодвинута на второй план в его сердце, первое же место в нем занимала Россия, как целое, и графа смело можно было назвать русским патриотом в лучшем значении слова. Ничем не отличаясь от русского образованного человека, он лишен был одного из крупных национальных недостатков его, а именно, в нем не было того мелочного самолюбия, которое беспрестанно у нас приводит к тому, что умные и в сущности совсем единомышленные люди легко готовы из-за самого пустого слова или ничтожного пререкательства рассориться, сделаться чуть не вечными и непримиримыми врагами и пожертвовать, таким образом, интересами коллективного блага –пустой личной обиде, самому мелкому недоразумению. Граф же отличался, напротив, терпимостью к чужим мнениям, не был мелочно обидчив и, не считая себя непогрешимым, всегда спокойно и внимательно выслушивал возражения; это, вероятно, и дало повод обвинять его характер в чрезмерной гибкости, податливости и даже в азиатской хитрости, что было, по моему мнению, совершенно несправедливо, ибо, охотно выслушивая всякие мнения, он оставался на редкость устойчив в своих основных убеждениях и его нельзя было сбить с них. Терпимость же к посторонним и часто враждебным ему взглядам, напротив, служила лучшим признаком той ширины ума, которая и делала из него истинного государственного человека, преследующего главную намеченную им государственную цель, не позволяя отвлекать себя от нее никакими второстепенными препятствиями и меньше всего уколами личного самолюбия.
По политическим своим убеждениям – это был умеренный постепеновец, который не мечтал ни о каких коренных переворотах в государственном строе и признавал их положительно пагубными в неподготовленных обществах, но непоколебимо веруя в прогресс человечества и в необходимость для России примкнуть к его благам, крепко стоял на том, что правительству необходимо самому поощрять постепенное развитие общества и руководить им в этом направлении.

Поэтому он был за возможно широкое распространение народного образования, за нестесняемость науки, за расширение и большую самостоятельность самоуправления и за привлечение выборных от общества к обсуждению законодательных вопросов в качестве совещательных членов. Дальше этого его реформативные идеалы не шли, и они, с точки зрения западного европейца, едва ли могут быть названы иначе, как весьма скромными и узкими; у нас же реакционная печать нашла их чуть не революционными и, окрестив их названием лжелиберальных, осыпала графа глумлением, стараясь выставить его чуть не врагом отечества.

Нельзя не добавить, что ко всем этим преследованиям и клеветам сам он относился очень благодушно и незлобливо и однажды выразился по этому поводу так:
«Далась же им эта диктатура сердца! и неужели Катков серьезно думает меня уязвить такой лестной кличкой, которой, на самом деле, я могу лишь гордиться и особенно в такое жесткое и злобствующее время, как наше? Да ведь я бы почел для себя самой величайшей почестью и наградой, если бы на моем могильном памятнике вместо всяких эпитафий поместили только одну эту кличку».

Почему же не были приняты его проекты?
Карающий меч, обвитый мирной оливой, – вот что избрал он своим оружием: меч для подпольных террористов, олива для либеральной оппозиции. Разумеется, и революционеры, и реакционеры встретили эту программу с одинаковой враждебностью. Революционеры тотчас сложили про Лорис-Меликова язвительную песенку, которая пошла по устам:

Мягко стелет, жестко спать, –
Лорис-Меликовым звать...

Главный источник неудачи Лориса коренился лишь в недозрелости нашего общества, в органической сумятице, царившей в понятиях и стремлениях огромнейшего большинства этого общества, в отсутствии в последнем серьезной, ясно осознанной общественной мысли и дисциплины. Хотелось верить, но плохо верилось, что в таком обществе нашлась бы реальная поддержка для какой бы то ни было серьезной системы...
… Россию он знал по русскому солдату, с которым так много имел дела. Но о крестьянстве и о среднем сословии составлял себе понятие по кавказским туземцам или по теоретическим взглядам, почерпнутым из чтения. (из бесед с Кони)

Да и он сам много успел домыслить в годы, свободные от службы.
– Верите ли, минутки у меня свободной не было, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться. Вы знаете, что я умею думать, и мыслить, и вопросы разрешать: сами не раз бывали свидетелем этого под Карсом. Но тут, в новой сфере, в вихре событий и столкновений, все слагалось так, что и думать-то было некогда. Поймите: девять десятых времени уходило на приемы, доклады, визиты, на созидание и поддержание связей, на обязательные обеды, завтраки и вечера, от которых не было возможности отказываться... Поставил бы я вас на свое место... вы совсем бы растерялись...
– Будь я рожден в этой сфере, будь я знаком с детства со всем этим миром, задача моя была бы легка: у меня были бы связи, поддержка, друзья, был бы свой лагерь. А тут – ничего кругом: всем я чужд, все с холодностью, с подозрительностью ко мне относятся. Аристократы подхватили насмешку, пущенную каким- то зубоскалом насчет моего отчества «Тариелкович», «Тарелка», и хихикают себе. С них этого совершенно довольно: «Тарелка» – ха-ха! «Тарелка» – хи-хи! Им никаких программ не нужно, для них этою «Тарелкой» все решено и кончено. Вот, чтобы одолеть это отношение, чтобы искупить первородный грех своего рождения и происхождения, я должен был больше усилий и трудов перенесть, чем другие государственные люди употребляют для разрешения исторических задач и вопросов.
Вот какие мысли и воспоминания занимали Михаила Тариэловича…

Царица вариаций. Немного о Вагановой. Часть III
У меня свои доводы
galkoval
Бегство из России – решительно не устраивало Ваганову. Но и решительно некуда было идти…
Как могла, Ваганова старалась принять участие в помощи русским солдатам, сражающимся на фронтах первой мировой войны, занималась воспитанием сына, домашними хлопотами. Но именно дома Агриппину Яковлевну Ваганову ожидал страшный удар. Померанцев, встревоженный и подавленный событиями первой мировой войны, не смог выдержать потрясения февральской революции. Ваганова, занятая собственной трагедией разлуки со сценой, переживала это не так остро, как ее муж. Россия, с его точки зрения, погибала, и он не мог оставаться наблюдателем этой гибели. Вскоре после нового, 1917 года, он застрелился. Вагановой казалось, что ее жизнь оборвалась со смертью любимого человека. Но оставался сын, о котором надо было позаботиться. А вскоре бурные события в стране полностью перевернули ее жизнь.
Холодные, голодные зимы, случайные подработки… И вдруг её вспоминают! Пригласили преподавать, а в 1922- ом даже выступала сама. Как танцовщица она была ещё в полном блеске.
Танцевали при блокаде, это потом она уехала к своим питомцам в Пермь. А блокадный театральный Ленинград очень хорошо принял Ваганову – после каждого спектакля балерины бежали за кулисы и выводили Ваганову. Зал взрывался аплодисментами… Невольно попадаешь под впечатление – существуют два параллельных мира! За стенами театра творились самые дикие дела, а балерины танцевали как ни в чём не бывало! Умудрённые выбирали сюжеты, уводящие от нынешнего дня…

С ученицами

Знаменитый «стальной носок» Вагановой, великолепный прыжок – сильный, высокий, почти мужской, четкость хореографических линий и отточенность всех движений стали характеризовать эту танцовщицу. Техника Вагановой стала почти безупречной. Неустанный труд сделали из неё балерину с сильным, волевым стилем. Зависание, задержка в воздухе во время прыжка – редко кто умел это делать, а Ваганова сообщала полёту мужскую силу и энергию танца – результат невероятной работы над собой.

В бенефис кордебалета Ваганова исполняла сольную партию, поставленную Николаем Легатом специально для нее.
Чтобы оценить балерину, необходимо видеть в исполнении танцовщицей вариаций отдельно от кавалера. В этот период известный балетный критик Аким Волынский, который ранее был непримиримым врагом Вагановой, изменил свое мнение о ней и, признав свою ошибку, писал: «Вариации Вагановой останутся среди легенд балетного искусства навсегда, некоторые было бы справедливо назвать ее именем для заслуженного увековечения памяти замечательного таланта в будущих поколениях артистов. Ваганова показала феноменальное мастерство полета с длительными замираниями в воздухе. Она срывается с места без разбега и висит неподвижно несколько секунд в воздухе. Аплодировал весь зал – от верхов до первых рядов театра».

А когда танцевали её талантливые и гениальные ученицы, то, раскланиваясь через рампу, прославленные танцовщицы обращали к ней самый низкий поклон… Школа Вагановой учит уметь управлять любым рычагом тела. Требует правильной постановки корпуса и спины. Странно сказать, что великие дореволюционные балерины Кшесинская, Павлова, Карсавина не владели исключительной техникой советских балерин. А их выучила Ваганова.
Ещё один эпизод, раскрывающий секреты её педагогики. В течение года Ваганова ни разу не разрешила ученицам группы делать 16 фуэте с поворотом. Она изо всех сил заставляла разучивать фуэте без поворота. А на экзамене программа – 16 фуэте с поворотом! Испуганные девочки впервые услышали её властный приказ: Шестнадцать фуэте на пальцах с поворотом! Ослушаться и пикнуть было невозможно, кто знал Ваганову, тот поймёт.
Поразительно, но у всех вышло это фуэте, по шестнадцать с поворотом! Вот что значит грамотное и упорное освоение приёма.
Ваганова делила учеников на две категории: «разумно-мыслящих» и «безголовых». Первые занимались инициативно, хорошо усваивали методику, таких Ваганова особо не натаскивала. Все трусливые, осторожные, бережливые и хронические лентяи входили в эту группу. Она упорно вела их к высотам – и через год их было не узнать!

«Балетная жизнь Груши Вагановой была к ней очень несправедлива, после блестящего выступления на выпускном вечере её забыли в кордебалете. Скромная бедная девушка без протекции… – пишет Любовь Дмитриевна Блок. Балетные интриги и открытая вражда преследовали талантливую и невероятно трудолюбивую девушку. Одна из лучших учениц Легата, Кшесинская, использовала свою власть, чтобы теснить Ваганову как можно дольше. Как ни странно, публика прекрасно знала обо всех невзгодах Вагановой и в поддержку награждала её особенно горячими аплодисментами. И только осенью 1913 года Ваганова станцевала «Лебединое озеро». (Любовь Блок «Рабочий и театр», 1937, №9).
К какой школе относится манера Вагановой? Любовь Дмитриевна великолепно отвечает на этот вопрос: Она опирается на итальянскую и французскую танцевальную школу, но в общей совокупности, создаёт новый этап русской балетной школы. Ваганова не только хорошо усвоила формы классического танца, но и сумела их понять.

Блоки

Любовь Дмитриевна и Александр Блок

Теперь самое время говорить о Книге. Свою знаменитую Книгу Ваганова решила написать, сочтя невозможным не выплеснуть все свои знания наружу, фактически создав науку о танце. Большую роль в идее и написании оказала Любовь Дмитриевна Менделеева – Блок, близкая подруга Груши, постоянно присутствующая на её репетициях, в прошлом драматическая артистка и превосходно разбирающаяся в балетном искусстве, поражали её знания специфики классического танца. Книга вышла в 1934 году, выдержала четыре издания, переведена на много языков. Книга представляет собой высшую академическую грамматику балетной хореографии. Где она, например, пишет: «В итальянской школе это делается так», или «во французской школе это более элегантно».
– Однако, я предпочитаю это движение вот в таком исполнении, оно более соответствует традициям нашей эпохи…». За перевод книги в США Ваганова получила… 8 $.

Портрет

Все термины Ваганова оставила на французском языке: «Это неизбежность. Будучи интернациональным языком, это латынь для медицины».
Художественный руководитель Академии русского балета Игорь Бельский вспоминал: «Ваганова не придумала ничего нового в движениях. Она обобщила все, что было до нее, во многом использовав уроки Ольги Преображенской. Хорошие педагоги были и до Вагановой, но они учили интуитивно, а она систематизировала их приемы и составила методику постепенного обучения классическому танцу. Во французской школе был провисший локоть, а в итальянской – слишком напряженный. Ваганова соединила французскую мягкость и итальянскую аккуратность рук, нашла середину, и получилась русская школа. Еще одна заслуга Вагановой в том, что она вместе с Федором Лопуховым сохранила в послереволюционную разруху русский балет – его репертуар, школу, профессиональное мастерство».

Похороны Вагановой были скорбными, но торжественными. Под звуки адажио из «Лебединого озера» в почётный караул встали четыре лебедя: Семёнова, Зубковская, Дудинская, Кириллова. Сменяя их, по ступенькам поднимались всё новые и новые ученицы…
Ваганова похоронена на «Литераторских мостках» Волковского кладбища. Все останавливаются перед её надгробием. Под барельефом Вагановой, точно отдыхает, сидит девушка в простом школьном танцевальном платье.
С книгой в руке.
Надгробие входит в Перечень объектов исторического и культурного наследия общероссийского значения, находящихся в Санкт-Петербурге.

МогилаВолкКладб

Невозможно не привести полностью воспоминания Плисецкой.

Плисецк

«Ты висишь на палке, как белье на веревке», – а что надо сделать, чтоб не висеть?
Ваганова сказала бы прозаично – «переложи руку вперед». И балерина, как по мановению волшебства, обретала равновесие.
Это называется школой. Простецкой, для постороннего загадочной фразой можно все поставить на свои места. Вот крохотный пример. Ваганова любила говорить:
– На весь урок зажми задницей воображаемый пятиалтынный, чтобы он не вывалился…
И балерина на всю жизнь училась держать зад собранным, сгруппированным, нерасхлябанным. А отсюда идут правильность осанки, верность положения вертлутов, спины. У Вагановой был глаз ястребиной точности.
И тут Ваганова, выйдя на середину, став в четвертую позицию, про – шепелявя при этом себе под нос «она делала так», – с ходу, без срывов, прокрутила все тридцать два. Один к одному…
Всю мою жизнь меня поедом ела тоска по профессиональной классической школе, которую мне толком – то с детства не преподали. Что-то я знала, что-то подсмотрела, до чего – то дошла своим умом, послушалась совета, набила шишек. И все урывками, от случая к случаю. Вот бы в 10 – 12 лет объяснили тебе все разом!..
Стальные ладные ножищи, безукоризненно выученные Вагановой, крутили, держали, вертели ее лепное тело на славу. Семенова была первым выпуском Вагановой, и та открыла Марине первой все ведомые ей технические законы танца. Много позже Семенова как – то спросила у меня: «Ты замечала когда – нибудь, что у меня нет плие и коротковаты руки?» Я удивилась. «Это работа Агриппины».
Свою вариацию я готовила с Вагановой. Та показала мне такой прием исполнения ранверсе, что я сорвала аплодисменты. Если правильно скоординировать тело, то получится буквально все: мы невежественны и делаем многое по наитию.
Я тогда танцевала на мариинской сцене «Лебединое озеро», и Ваганова была в театре. В обоих антрактах она заходила ко мне, что-то советовала и позвала на следующее утро в свой класс. Там я услышала наивысшую из ее уст похвалу: «Не так плохо».
В классе ее все нешуточно боялись. Она была требовательна и безжалостна. Все смотрели ей в рот и ловили каждое указание. Дорожили занятиями с нею. Агриппина Яковлевна чуть шепелявила и припечатывала балерин такими прозвищами, что шли они, говоря по Гоголю, и в «род и в потомство».
Меня она звала «рыжая ворона». Рыжая, потому что я рыжая, а ворона – потому что прозевывала некоторые ее классные комбинации. И ей приходилось повторять их мне, чего она до крайности не любила. Знаю, что моя природная невнимательность и несосредоточенность может раздражить хоть всякого. Но то, что А.Я. мирилась с этим, не повышала голоса, было и впрямь удивительно. Валя Лопухина, поделившаяся со мной по – сестрински местом в артистической, как – то заметила: «Грушка к тебе относится небывало, другую она бы уже давно выгнала из класса».
На втором или третьем спектакле, раскланиваясь, я углядела в темноте свода директорской ложи Агриппину Яковлевну Ваганову. Она только – только приехала в Москву и присматривалась к «трудоустройству» в Большом. Встречи и кратковременная, увы, работа с Вагановой перевернули все представления мои о технологии и законах танца! Прекращение наших занятий с ней, ибо, не отличаясь сговорчивым характером, она вскоре вернулась в Пермь (тьфу ты, пропасть, опять зарапортовалась: Пермь – Молотов – Пермь, с переменами названий старинных городов на имена усопших или еще «беззаветно трудившихся» вождей), – незаживающая рана моя. И, как всякая рана, ноющая к непогоде, я во всякий затруднительный подходящий и неподходящий момент моей профессиональной жизни, да и просто бессонными ночами корю и корю себя, что не нашлось у меня решимости последовать за ней, приготовить с ней «Лебединое озеро». Я помню ее слова с точностью: «Приезжай, мы сделаем «Лебединое» так, что чертям тошно станет».
Марина Семенова, когда бывала в благорасположении, твердила мне с укоризною:
«Поезжай, ведь она умрет, и ты себе никогда этого не простишь». Так я себе этого и не простила по сей день.
Теперь все по порядку. После «Шопенианы» Агриппина Яковлевна пришла на сцену. Я ей явно приглянулась. На следующий день она назначила со мной репетицию. Мы прошли всю мазурку от первого движения до самого конца. Несколько комбинаций она буквально «позолотила», поменяв ракурсы поворотов тела, положения головы и абрисы рук. Она связала логикой переход из движения в движение, сделав ой как удобной всю вязь комбинаций. Она обратила мое внимание на определяющую важность толчкового мгновения. Толчок должен быть красив и неприметен, говорила она, помнится, мне. Впрочем, не говорила, а показывала, жестикулируя на интернациональном «балетном языке», понятном лишь нашей танцующей гильдии. Она сфокусировала внимание как раз на тех местах, которые были для меня заминкой. Все было по делу, в самое яблочко. Непосвященному читателю очень трудно втолковать, как тремя – четырьмя словами, скупым жестом можно достичь поразительного результата. После репетиции с Вагановой я преобразилась, меня не узнали…
Наша солистка Валя Лопухина, светловолосая приветливая женщина с красивыми, хорошо выработанными той же Вагановой ногами, с большим, дугою выгнутым подъемом (кстати, знаменитое на весь балетный мир «па – де – Диан» было поставлено Вагановой на Лопухину)

Много раз, беря интервью, мне по всему свету задавали один и тот же вопрос: кто из балерин, на Ваш вкус, на вершине балетного Олимпа? И всю жизнь я называла три имени. Семенова, Уланова, Шелест. Их назову и сегодня. Лучше балерин за свою жизнь увидеть мне не довелось.
Сходила на могилу Вагановой. Обревелась, поплакалась ей…
(вирус забывчивости особо обрушился на вагановских учениц… Бедная Агриппина Яковлевна…). Репетирует со мной Мария Николаевна Шамшева. Она из Ленинграда, из Мариинки, у нее феноменальная хореографическая память. И школа что надо – вагановская.

Царица вариаций. Немного о Вагановой. http://galkoval.livejournal.com/50923.html часть Первая
Царица вариаций. Немного о Вагановой. http://galkoval.livejournal.com/51117.html часть Вторая

Царица вариаций. Немного о Вагановой. Часть II
У меня свои доводы
galkoval
Первое выступление Вагановой в Мариинке – амур в апофеозе балета «Спящая красавица». Чтобы выглядеть аппетитно, подложили вату, разогретая и вспотевшая Груня скинула всё это после спектакля и простудилась. Болела долго, валялась в лазарете, зато хорошо кормили, и в училище неплохо кормили. Даже кусочки сахара можно было скопить – дети бедных родителей несли это домой, скрывая друг от друга. Груня, как и все девочки из небогатых семей, чрезвычайно стыдилась своей бедности, скудных гостинцев, которые приносили родители… Отец умер, когда ей было 12 лет. О матери нигде и ничего не говорит. Разве только одно предложение: На лето устроились жить с матерью на даче ( в деревне).

Особенно свежую струю внёс в балет итальянец Чекетти. Груня очень хотела к нему в класс, прекрасно исполненный ею галоп на пальцах приглянулся Чекетти, и тот выразил желание увидеть её в числе своих учениц. Но получил отказ. Груня подглядывалда в щёлочку, чтобы увидеть, что показывает Чекетти… Тот учил пантомиме и поддержке, бесконечным верчениям и турам. В классе Груши так и не выучили турам, она делала это сама и позднее именно свой опыт передавала своим ученицам. Потом пошёл обычай – один год показывал выпуск Чекетти, итальянская школа, другой – Гердта – французская школа.
В Россию приехал известный итальянский педагог Энрико Чекетти, о котором говорили, что он может сотворить талант даже из танцовщицы с весьма слабыми способностями. Школа Чекетти действительно была очень прогрессивной для своего времени и учиться у него было счастьем для любой танцовщицы в России, но годы спустя Ваганова докажет, что многие позиции можно исправить и это будет ближе к русской классике.

Казалось бы, все благоприятствовало Вагановой – и приглашение Чекетти в училище, и его интерес к ней (Чекетти видел выступление Вагановой в балете «Тщетная предосторожность», поставленном в школьном театре). Итальянский педагог выразил желание видеть Ваганову в числе своих учениц, но по причине, которая осталась неизвестной, ему отказали. Много слёз пролила Груня Ваганова – это действительно помешало более успешно начать сценическую карьеру. Ваганова была зачислена в класс к Павлу Андреевичу Гердту, который был талантливым танцовщиком, но женский класс вел впервые в жизни. Ей оставалось только одно — улучив свободную минутку, смотреть на уроки Чекетти в дверную щель, подглядывать в щёлочку, чтобы увидеть, что показывает Чекетти…и стараться запомнить увиденное. Особенно она была благодарна Вазем, замечательному педагогу, которая в ней видела наследницу и поставила её имя рядом с Павловой.
– Руки, руки! – то и дело слышала она и научилась идеально пользоваться ими...

Первое появление в труппе Мариинки запомнилось Груне на всю жизнь. Вместе с подружкой все лето она обдумывала наряды, а затем потратила на них добрую половину жалованья, выданного в конторе. Но угнаться за богатыми нарядами она была не в силах… Отца уже не было, семья еле – еле сводила концы с концами. Слава богу, отец успеет сделать главное: устроит дочь в Санкт – Петербургское императорское театральное училище, даже не подозревая о том, что по прошествии 70 лет школе будет присвоено имя «Грушеньки» – основоположника современного русского балета.
Но Яков – Акоп Ваганов не ошибся. После окончания Ваганова получала 600 рублей в год. Треть жалованья отца…
Конечно, Груня могла исполнить много партий, разученных ею тайком, «с глаз». Но ей очень мешала внешность – она была не слишком хороша собой. Лицо с тяжеловатыми чертами казалось крупным по отношению к невысокому росту танцовщицы и почти не поддавалось гриму. Бывает же такое, даже грим не помогает!

Ваганова4

На сцене это властное лицо со взглядом серо – зеленых пронзительных глаз теряло выразительную подвижность. Мускулистые ноги, широкие плечи, прямая спина, чуть грубоватые линии рук словно уже сами отрицали изящество... «Я не запомню г – жу Ваганову в роли феи Канареек. Ну какая же «канарейка» или Фея г – жа Ваганова?» – после «Спящей красавицы» возмущался некий критик.

Но что очень важно в любых обстоятельствах, Груня прекрасно и лучше всех знала свои недостатки и достоинства! И сильно переживала по этому поводу. Даже позднейшая слава не изгладила ощущения неполноценности, терзавшего ее в начале пути. В те первые ее сезоны сознание некой безысходности вылилось в протест: что ни вечер, режиссёры заносили в «дело» танцовщицы новые провинности.
В наказание за то, что перед Новым годом купили вино, спрятав в чулки, чтобы ночью тайно встретить Новый год, заставили сжечь дневники. Одна воспитанница в своём дневнике описала первый поцелуй, а Ваганова страшно испугалась за своё содержание – там она описывала свою бедность: «Могли узнать, как мучает меня моя бедность, как я постоянно скрываю отсутствие у меня даже мелочи на необходимые расходы и будут презирать меня…»

В списке провинностей было взбивание волос, а надо было зализывать. Или грим – если только румяна без пудры и подкраска для глаз.
Но работала, работала над собой.
Однажды подружка посоветовала дать в лапу. Многочисленные похвальные листы, похвалы от педагога, от начальства… Ничто не определило ей судьбы на сцене! И дали Груне Вагановой последнее место в кордебалетном танце «теней». Начиналась обычная кабала: взятки, протекции… И одна из подружек посоветовала дать взятку. Правда, весьма примитивного характера: послать на Рождество «кому надо» окорок, немного наливки, что- то ещё. И даже предложила: «Мне из имения прислали»…
Стесняясь, неумело, Ваганова стала просить второго режиссёра избавить её от кордебалетного захолустья, она отблагодарит. Просьбу помреж выполнил, но Груня, к своему величайшему стыду, так и не смогла этот окорок послать.

Ваганова2

Была очень острословна и метка в прозвищах, прямо припечатывала! И зря удивлялась своим неудачам! Вот однажды она назвала директора театра арбузной головой. И тут же потеряла всякую надежду не только на продвижение! Жена крупного балетного чиновника была балериной, и вот они устроили Вагановой сладкую жизнь! Надо бы почитать протокол того самого заседания в 37 – ом году, где эта жена, Чикваидзе, выступала: Ваганова не любит комсомол! (подумать только!) Называет комсомол шайкой, мешающей работать! И вообще, она диктатор! И худрук из неё никудышный!

Иудами оказались её ученицы. Спасла Марина Семёнова. Будучи женой врага народа, она не убоялась ходить по кабинетам и уговаривала, уговаривала… вот как – то так и спасла… говорят, Сталин любил балет, и её лучшая ученица, покорившая Европу, сногсшибательная балерина Семёнова стала её ангелом – хранителем. Правда, со скандалом сняли с должности худрука Мариинки, эта история много лет была под запретом, со стыда (и без люстрации) те ученицы не любят вспоминать ту историю и помалкивают, никто не вспоминает.
А ведь было, было это аутодафе! Вагановой 58 лет. А стенограмма того заседания скорее похожа на протокол политического процесса. По одной вставали эти хрупкие, порхающие неземные, казалось, существа, и в чём только не обвиняли своего учителя! И в отсутствии самокритики, которую провозгласил товарищ Сталин, И даже в преднамеренном вредительстве!
Объявила одна ученица: разоблачение вредительства Вагановой должно стать нашей первейшей задачей! И вообще, что вы возносите её педагогические способности! Что, у нас искусства не было до этого? Другая вопрошала: почему она не ставит балет про трудовые подвиги советского народа? Почему не приглашает тех, кто воевал за советскую власть, они показали бы ей, каким должен быть советский балет!
Невольно вспоминается выступление Хрущёва в Баку (на сорокалетии советской власти в республике), которое начиналось со слов: Когда мне было 18 лет… Хрущёв признался, что воевал за советскую власть, но не знал, с чем едят балет… Галина Уланова произнесла приговор: Нам нужен новый творческий руководитель! Лишь две ученицы выступили в защиту своего учителя. Но Ваганова была обречена.
Директором театра был новый человек. Товарищ Асланов.
Так что в 1937 году на фоне волны доносов и арестов ей пришлось покинуть пост художественного руководителя Кировского театра, но непостижимым образом руководителем Ленинградского хореографического училища Ваганова оставалась до самой смерти.
А кто спас её от неминуемого в таких случаях в том году остаётся всё же загадкой. Возможно, Сталин и вправду любил балет.

Вшляпке

И всё же несправедливость всегда непонятна! Ваганова и сама искренно недоумевала: почему не находит признания её гигантский труд, почему приходится ценой унизительных просьб добиваться того, что так просто получают другие? Даже великий маэстро, всепонимающий Мариус Петипа не увидел в ней Божьего дара, записав в своем дневнике: «Вечером в 29 – й раз дают балет «Раймонда»… Очень неудачный подбор танцовщиц. Г – жа Ваганова ужасна. На балет не иду…» Или такая запись: «27 февраля. Сегодня день моего рождения. Мне восемьдесят семь лет. Возраст что! Вся беда в том, что приходится мучиться. Вечером мой балет «Жемчужина». Г – жа Ваганова ужасна… В театр я не иду».
Хотя, вот ещё: «Не удивительно, что Канарейка для Иогансон оказалась трудна — Иогансон не terre a terre’Han танцовщица. На моей памяти лучше всех эту вариацию исполняла Е. Люком. Фею Виолант технически чисто танцевала потом А. Ваганова, хотя и была лишена женского обаяния» – Петипа, мемуары.

Как жаль, что великий Петипа не увидел её триумфа!

Петипа был уже старик, еле передвигающий ноги. Он был великим балетмейстером. Но прямота и привычка выражать своё мнение сыграли с ним злую шутку. В присутствии управляющего балетом Крупенского Петипа рассказал один из эпизодов своей жизни, в котором затронул, хотя и косвенно, аморальность Крупенского. И был жестоко наказан: его уволили тут же без объяснения причин. А когда пришёл в театр, его туда не пустили.
Петипа долго жил в России, поставил гениальную хореографию, но так и не выучился языку, говорил на ломаном русском. Когда сторож закрыл перед ним дверь, ведущую из зрительного зала за кулисы, Петипа воскликнул:
– Ты знаешь, кто я! Я Петипа! – тогда сторож упавшим голосом пробормотал:
– Знаю, Мариус Иванович, но не приказано!.. – и старик тяжело опустился на стул…
После этого Петипа ездил к министру, но чиновник победил. Кстати, после Петипа назначен был абсолютный профан в деле, как пишет Ваганова в «Воспоминаниях», «пустое место»…

Ее книга «Основы классического танца» выдержала пять изданий и переведена практически на все европейские языки и ставшая незаменимым пособием для педагогов.
Ею было воспитано первое поколение «птенцов из гнезда Вагановой» – М. Семенова, Г. Уланова, О. Иордан, О. Моисеева, Н. Дудинская – лучших в мире балерин, уровень которых был однозначно выше мастерства дореволюционных прим. Школа Агриппины Вагановой, про которую музыковед и театровед И. Соллертинский скажет: «Можно утверждать без малейшего преувеличения, что все крупнейшие танцовщицы Советского Союза вышли из класса А. Вагановой».
В театре она начинала с последнего места в кордебалете. Балетная труппа подразделялась на следующие разряды: кордебалет, корифейки, солистки, балерины.

Однако, несмотря на огорчение, которое это, конечно, доставляло молодой честолюбивой танцовщице, она не разочаровалась в балете и упорно продолжала все более напряженные занятия.
В 1900 году появился первый отзыв о ее сольной вариации в балете «Пробуждение Флоры». Конечно, основное внимание рецензентов уделялось Анне Павловой, которая в этом спектакле впервые исполняла главную партию. Однако заметили и Ваганову, написав, что она танцевала «с воздушностью и смело». Справедливо отмечалось также, что «этой танцовщицей наши балетмейстеры недостаточно пользуются».
«Работа в кордебалете не окрыляла меня. Наблюдая за приобретением виртуозности танца ученицами Чекетти, я стала ощущать недостаток техники. Между тем слепое подражание меня не устраивало. Начались муки неудовлетворенности, и это угнетало меня».
И всё же, и всё же… Почему? Ваганова получает звание балерины (то есть право танцевать главные роли в балетах), лишь за год до балетной пенсии, в самом расцвете творческих сил… Причём, засчитали даже год пепиньерки. 18 лет шла она к своим сольным партиям, застряв в кордебалетах.
Многочасовые упражнения у станка, многотрудные дни, полные радости поддающегося ремесла и лишений обыденной жизни. А за стенами театра никто не был паинькой! Кстати, у редкой, даже некрасивой танцовщицы может быть недостаток в поклонниках. Груню замечали сразу, было много быстротечных мимолётных романов, да и веселиться она умела доупаду. Но Агриппину Ваганову неустроенность ее какой-то кочевой, «цыганской» жизни угнетала, она постоянно переезжала с квартиры на квартиру, не в состоянии долго задерживаться на одном месте. Быт был самым скудным, точнее, его почти не было. Радовало только общение с друзьями. Но, к счастью, Ваганова наконец встретила свою судьбу, причем в кругах, далеких от театра.
Ваганова не оставила записей о том, как познакомилась она с отставным полковником, тонким, интеллигентным человеком, Андреем Александровичем Померанцевым, который вошел в ее жизнь, полностью изменив ее. Член правления Екатеринославского строительного общества, отставной подполковник путейской службы Андрей Александрович Померанцев не был балетоманом и тем более прожигателем жизни. Выходец из старой петербургской семьи, он обладал мягким уравновешенным нравом. Казалось бы, что могло быть общего у этого стареющего, сдержанного, замкнутого человека с актрисой, можно сказать, ветреницей, не знающей, куда девать избыток молодости и сил? Но чувство пришло настоящее, пришло всё – таки! Правда, для этого полковнику Андрею Александровичу Померанцеву пришлось оставить на прежней его квартире семью и своего собственного сына. А поселившись надолго с Вагановой, стать ей терпеливым и любящим мужем.

Ваганова

Брак они не заключили – развода он не смог получить. Но семья у них была – крепкая, настоящая. Померанцев был нежным, тактичным, заботливым спутником жизни вспыльчивой, темпераментной артистки. Их новая квартира оказалась долгой пристанью – Ваганова прожила там больше тридцати лет. Развода он так и не добился, может и не пробовал?
В свидетельстве о крещении мальчика, появившегося на свет 13 января 1904 года, записано, что Померанцев «усыновил Александра, рожденного вне брака от девицы Агриппины Вагановой». Мальчик вырастет стройным и ладным, с темными ласковыми глазами и мягким характером. А когда умерла Анна – старшая из двух сестер Агриппины Яковлевны – Померанцев и Груня решили, что осиротевшие дети, Леля и Сережа, должны поселиться у них. А Саша, подрастая, стал очень внимательно следить за творчеством матери, не пропуская ни одной ее премьеры. Именно ему история балета обязана множеством материалов, касающихся Вагановой — сын бережно собирал и хранил их много лет, передав впоследствии в театральный музей.

АлександрСын


1915 год… Мир был растерзан войной, а в день своего рождения, когда Вагановой исполнилось тридцать шесть лет, она получила последний «подарок» от директора Мариинки – приказ о своем увольнении на пенсию «за выслугою установленного срока». Правда, с ней заключили впоследствии контракт на участие еще в четырех балетах, однако балерине даже не предложили бенефиса, как это было принято. Она сама воспользовалась своим правом на бенефисный прощальный спектакль, выбрав для этого балет «Ручей», кстати, этим спектаклем, который завершил 20 – летний творческий марафон Ваганова, начала свой путь её ученица, великая Марина Семёнова. Спектакль состоялся в начале 1916 года. Многочисленные рецензенты, как один, жалели о том, что прекрасная балерина не имела возможности использовать весь свой творческий потенциал. Волынский писал о том, что стихия танца находится у Вагановой на высоте, почти небывалой в летописях театра.

Царица вариаций. Немного о Вагановой. http://galkoval.livejournal.com/50923.html часть Первая
Царица вариаций. Немного о Вагановой. http://galkoval.livejournal.com/51298.html часть Третья

Царица вариаций. Немного о Вагановой Часть I
У меня свои доводы
galkoval
Царица вариаций.

«Но русский балет – это вагановский балет!»
М.Плисецкая

Здание с двумя рядами колонн на петербургской улице Зодчего Росси знакомо всем любителям балета. Здесь находится прославленное Ленинградское хореографическое училище, из стен которого разлетелись по всему миру великолепные его питомцы. Сегодня училище это изменило свое название – это Академия танца. Однако имя, присвоенное ему, осталось и останется неизменным – это имя Агриппины Яковлевны Вагановой. Но, оказывается, имя Вагановой слышали далеко не все. Один водитель экскурсионного автобуса, заворачивая на Зодчего Росси, сквозь шум улицы подслушал, как вещает гидесса :
"Тут находится ВАГАНЬКОВСКОЕ училище"… потом исправилась под косым водительским взглядом: "ВАГАНЬКОВСКОЕ ВОЕННОЕ училище"...
Выходит, бедняжка гидесса даже предположить не могла, что одно из лучших балетных учреждений носит имя знаменитой Вагановой, выдающегося педагога, основателя школы балетного танца в СССР. Впрочем, за советским балетом прочно закрепилось название «русский».

здание

Академия русского балета переехала на улицу Зодчего Росси в середине XIX века

Плисецкая в своих воспоминаниях называла ее «Микеланджело в балете».

«Ведь что такое русский балет? Французы, датчане, итальянцы – кто только не работал во славу русского балета! Русский балет – это чудо! Царская семья вкладывала огромные средства в развитие этого явления. Привлекались лучшие имена как на сцену, так и в хореографию. Но русский балет – это вагановский балет! Все придумала, сделала Агриппина Ваганова! Она ввела все то, что сегодня отождествляют с русским балетом». Это говорит знаменитый постановщик Борис Эйфман.
До сих пор вариации в гран – па балета «Дон Кихот», в па – де – труа теней в «Баядерке», в па – де – труа в «Пахите» и многие другие называют «вагановскими».

Ваганова лично знала Анну Павлову, Веру Каралли, Тамару Карсавину, Матильду Кшесинскую. Она помнила их стиль, их приемы, артистизм и технику. При этом внешне сама Ваганова не была эталоном балерины – небольшой рост, тяжеловатые крепкие ноги, жесткая пластика рук. Но она поняла, на что способно человеческое тело, какими средствами добиться от него грации и точности движений. Ее ученицы позже скажут: «Про тело она знала все».
Со временем она научилась переключать внимание со своего невысокого роста, коренастой фигуры с крупной головой, тяжелыми мускулистыми ногами на свою технику.

«Великий исход» артистов балета из России опустошил театральные сцены Петрограда и Москвы. К счастью для России, в Петрограде осталась балерина – пенсионерка Агриппина Ваганова, ставшая во главе хореографического училища. Ваганова – чуть ли не единственная из монстров Императорского балета, в отличие от своих коллег не покинувшая Россию в дни большевистского лихолетья.
– Меня решительно не устраивало бегство из России. И всё! – писала первый профессор хореографии в советской стране.
Не будь ее, советского балета, возможно, вовсе не существовало бы. Ведь в первые годы советской власти официально обсуждался вопрос ликвидации балета как искусства, «чуждого пролетариату».

В штат балетного училища Ваганову взяли в 1921 году. Было холодно и голодно, занимались в кофтах и платьях. Но Ваганова была счастлива. Наконец, она могла учить тому, чему хотела бы учиться сама. Ею были воспитаны Марина Семенова, Галина Уланова, Татьяна Вечеслова, Ольга Иордан, Наталья Дудинская, Алла Шелест, Алла Осипенко, Ирина Колпакова, Фея Балабина, Нинель Кургапкина – всего Ваганова воспитала двадцать девять выпусков: целая армия балерин, кордебалета, примы, звёзды первой величины! С малых лет Ваганова работала над собой, неустанно вырабатывала и шлифовала все движения. Именно поэтому впоследствии она могла сразу заметить недостатки своих учениц и объяснить им возможности их устранения. Ученицы любили ее, но нешуточно боялись. И было почему: Ваганова была требовательна, безжалостна и остра на язык.
Майя Плисецкая: «У Вагановой были «фантастические» мозги. Она видела сразу, в чем дело. Она никогда не говорила ученице: «Попробуй так!» Она требовала: «Надо так». Она для меня Микеланджело в балете».

Итак, закончив учёбу, Груня Ваганова в 16 лет стала пепиньеркой. Поди угадай, что это такое…
Оказывается, в 16 лет нельзя заканчивать балетное заведение. Пришлось оформить её этой самой пепиньеркой. Наставницей юных учениц – балерин. Всего за год девушка поняла, что хочет учить балерин тому танцу, который она видела в своём понимании. А к своему пониманию Грунечка шла долго, с тех пор, как умолила родителей отвести в школу для балерин и потом, когда закончила и шла к своей сольной партии. Такой у неё был склад ума, наблюдательность и критическое отношение ко всему лишнему. А уж что считать лишним – это, пожалуй, и есть самое главное. Помните Родена? «Я беру кусок мрамора и отсекаю от него всё лишнее…»
Ведь у балерин как? Учишься – мучишься, каждый день к станку, выворачиваешь ножки, поворачиваешь головку… И кто знает, что в этой головке вертится? Ведь не о кордебалетах каждая из них мечтает? Правильно, о принце она мечтает! Она – Одетта – Одиллия, а на сцену вбегает принц! Если в каждом ранце солдата должен быть спрятан жезл маршала, то в каждой изящно «уложенной» головке балериночки непременно таятся мысли о сольной партии.

Балетка

И вот тут сообщим сногсшибательную, но весьма обычную информацию: Груня, Груша – Агриппина росла в армянской семье. Может, и потому стройность славянки ей не досталась, тяжеловатые, мягко скажем, формы, ещё из Персии волочились фигурные гены, аж до самой Астрахани, куда завела судьба её предков по отцу, считающих Астрахань чуть ли своим городом.
Много богатых людей взрастила Астрахань, много армян пригрела Россия – матушка, когда – то завоевавшая этот форпост. Первые поселенцы из Армении в устье Волги появились в конце шестнадцатого века при царе Михаиле Федоровиче Романове, то есть 400 лет назад. Армянское население в Астрахани, занимавшееся торговлей и ремесленничеством, установило торговые контакты с Арменией, Персией и Индией.

В состав армянской общины входили купцы, ремесленники, мелкие торговцы, работники по найму. Жители армянской слободы пользовались свободой вероисповедания и могли беспрепятственно отправлять свои религиозные обряды. Астрахань, таким образом, стала центром поселения армян в России.

Армянская церковьАстрахани

К концу 18 века армян проживало в Астрахани около 20% населения... Кроме занятий торговлей, армяне активно развивали хлопчатобумажную и шелкоткацкую промышленность. Так, во второй половине XVIII в. армяне владели 32 из 38 шелкоткацких мануфактур. Также астраханские армяне занимались виноградарством и садоводством. Армянские купцы были богатейшими в Астрахани.
А вот отец Груни был служивым, бедным унтер – офицером. Унтер – офицер при любом строе бедный человек, не путать с интендантом. Вот и подался в столицу, ведь заслуги свои перед Отечеством, если разобраться, всё же капитал. Аккуратный, исполнительный унтер – офицер Яков (ясное дело, в детстве Акоп) Тимофеевич Ваганов пригодился капельдинером, то ли от любви к искусству, то ли полюбил в процессе поисков подходящей службы.
Мариинский театр и по тем временам являл собой целое государство. Бутафоры, плотники, кассиры, портнихи, парикмахеры – словом, кто только не квартировал неподалеку от Мариинского театра. Первый человек, который встретит вас на входе, чтобы проверить билет или приглашение на спектакль, – и будет капельдинер. На нем обязательный смокинг, белоснежная рубашка и бабочка. Капельдинеры – визитная карточка театра.

В обязанности капельдинеров входит не только проверка билетов на входе, они расчехляют кресла перед спектаклем, протирают бархоткой зеркала, следят за порядком в зале и фойе в течение всего вечера, сопровождают зрителей к их местам, рассаживают опоздавших на первом ярусе – вход после третьего звонка в зал категорически запрещен. Но главное требование – они должны быть предельно вежливы и улаживать любые сложные ситуации со зрителями,
В Александринке правила, введенные еще в царские времена строго соблюдаются: внизу, в партере, в царской ложе, в бельэтаже работают капельдинеры – мужчины, а выше первого яруса в роли капельдинеров выступают девушки.
Поступить на эту службу не так – то просто: мало того что существует возрастной ценз – мужчинам должно быть от 45 лет, а женщинам не больше 35, претенденты должны быть, как говорится, с печатью интеллекта на лице, не замотанные жизнью – готовые улыбнуться, пообщаться со зрителем, ответственные и дисциплинированные. Вот армейское прошлое с соответствующей выправкой и оказалось нелишним для начальства
Но жалованье капельдинера, да хоть и в Мариинском театре, было невелико, и семья, в которой было трое детей, жила небогато, троих детей трудно кормить в столице. После очередного, в 1890 году, петербургского наводнения семья ютилась в одном из подвалов Офицерской улицы, которым каждую осень угрожало нашествие невских вод. Сохранилось письмо Акопа Ваганова, где он просит о материальной помощи после очередного наводнения.

Лишним ртом оказалась Грунечка, которая ходила за отцом и за кулисами проживала жизнь на сцене. Умолила таки отца показать её в балетной школе. Поступление в училище означало для маленькой Груни Вагановой возможность приобрести профессию и, кроме того, облегчить жизнь семьи – тех учениц, кто успешно сдал экзамены после первого года обучения, принимали в училище на полный пансион. Родители были удивлены, думали, что после поступления в школу одевать больше не надо. Пришлось им шить танцевальное платье и шерстяное коричневое – для общеобразовательной школы.
Намного позже, годы спустя, Ваганова сожжёт дневник, чтобы не узнали, как они бедствовали…

Но о том, чтобы стать балериной, девочка мечтала с самых ранних лет, ведь росла она в семье, где разговоры о театре были постоянными, а сама она пользовалась возможностью бывать на спектаклях чуть ли не ежедневно.
Характер у Груни был армянский: вспыльчивый, озорной, а язык острый, частенько она вступала в конфликт и с учителями, и потом, с начальством. Всегда находились люди, которые её не воспринимали. Возможно, этому способствовало то, что она не была красавицей. Правда, глаза – они были редкой красоты и дерзновения. Ноги оказались ровными, не балетными – полноваты, образующие ровную линию от икры к щиколотке, практически исключая изящество рисунка. Ведь балерину сначала оглядывают с ног до головы. У нее не было тех блестящих способностей, обладательниц которых уже в раннем детстве учителя называют «прирожденными танцовщицами». Но выносливая Груня была уверена: терпенье и труд всё перетрут.

vaganova


И занималась, занималась, не отходила от станка, научившись находить удовольствие от упражнений, потому что у неё была цель. И, конечно, такой осмысленный подход к занятиям и безмерное трудолюбие имели ожидаемый результат: Груня выдвинулась в ряды первых учениц. Результат был неплохим: на выпускном экзамене она получила одиннадцать баллов из двенадцати и получила Похвальный лист. Однако, несмотря на то, что курс обучения был окончен, покинуть стены училища Ваганова, как уже знаем, она не могла. Ей было лишь шестнадцать лет, а по правилам тех лет на сцену могли быть приняты лишь девушки, достигшие семнадцатилетнего возраста. Поэтому ей пришлось остаться в училище еще на один год в качестве пепиньерки (старшей ученицы), занимаясь только хореографией, поскольку курс общеобразовательных предметов был уже ею пройден.

Ученический коллектив делился на четыре отделения. В первом воспитанников до 13 лет обучали Закону Божию, французскому и русскому языку, арифметике, танцам, музыке, рисованию. Затем основную массу воспитанников переводили во второе отделение, чтобы, «когда уже способности довольно обнаружатся, обучать их с нарочитым старанием тому искусству, к которому по их склонностям и дарованию они предназначаются, употребляя уже и в театральных представлениях по той части, к которой они будут определены». Выпускники этого отделения позже вступали в драматическую труппу, кордебалет или оркестр. Самых одаренных – не более 12 человек – брали в третье отделение. Здесь подход был индивидуальным, специалистов готовили «штучно». По воспоминаниям современников, они «отличались от прочих одеждою, содержанием и учением поверялись исключительно балетмейстеру, музыканту или учителю декламации, которые довершают усовершенствование их талантов и ответствуют в том Дирекции, вознаграждающей их по мере успехов вверенных им учеников».
В четвертом отделении оказывались неспособные к исполнительскому искусству дети. Из них получались подсобные рабочие для театра.

Но сама Ваганова тоже критично относилась к своим педагогам. Вернее, методике обучения. Все эти балетные па, кручения – верчения она старалась соединить в маленькую вариацию, что-то цельное, по ее словам, «танцевальный отрывок, как бы вариацию» (впоследствии взрослую Ваганову будут называть «царицей вариаций». Титул этот для Вагановой придумал рецензент Аким Волынский, тоже с нею рассорившийся – было что делить.
Все знают, что в балетных спектаклях постоянно бегают по сцене какие – то птички, всевозможные амурчики, пастушки. Уже со второго класса учениц, по традиции, занимали в театральных спектаклях. Они играли все детские роли в балетных и оперных спектаклях. Впервые в жизни Груня вышла на сцену Мариинского театра в костюме маленького амура, которая вместе с несколькими своими соученицами принимала участие в балете «Спящая красавица». Даже для таких ролей требовались репетиции, педагоги строго следили за чистотой исполнения, неуспевающих оттесняли поближе к кулисам… А Груня, не спуская глаз, следила за танцем сольных балерин. Ведь, как уже мы знаем, она мечтала лететь по сцене не амурчиком, а Жизелью, не пастушкой, а Спящей красавицей, и уж если птичкой – то лебедью в Лебедином озере… Дебют Вагановой на сцене «Мариинки» лучше не вспоминать: ей объявили, что займут в спектакле «Млада» в качестве 56 – й тени!

Ваганова3

Потом пришла очередь кордебалета.
Груню зачислили в балетную труппу Мариинского театра в качестве артистки кордебалета. Быстрой карьеры она сделать не могла. Ваганова не обладала данными, делавшими ее исключительной танцовщицей, и, кроме того, ее характер нередко доставлял ей неприятности и неудовольствие начальства. Независимость, колкость, язвительность не могли не препятствовать ей в продвижении на более заметные роли. Как писала о ней В. Красовская, «живой, язвительный ум помогал понять собственные недостатки, преодолевать их и даже обращать в достоинства. Независимый характер толкал на шалости, на стычки с начальством».

Вот где особенно проявлялись классовые различия! Бриллианты чистой воды, бесценные кружева украшали не одних балерин, а самых что ни на есть посредственных танцовщиц кордебалета. Груша возненавидела кордебалет, считая его унизительным для себя, и постоянно являлась незваной в репетиционный класс солисток – Карсавиной, Павловой, Преображенской. Грушенька была единственной в классе, кого никогда не забирали домой на летние месяцы, и соученицы дразнили ее «бездомной», что было очень обидно и больно. Вот почему дневники, которые она вела с детства, в старших классах взяла и сожгла… – на каждой страничке слишком много было написано про их бедность... «Бедность в танцевальном училище была «неуместна», и ее невероятно стыдились, – вспоминала позже Агриппина Ваганова. – При всей детской любви к сладкому мы – дети бедных родителей – копили излишки сахара и передавали их домой, часто скрывая это друг от друга. Как меня мучила моя бедность, как я постоянно скрывала отсутствие у меня даже мелочи на необходимые расходы»

«Родители решили отдать меня в театральное училище . чтобы сделать из меня артистку балета… И это было бы большим подспорьем для моих родителей, которые перебивались с хлеба на квас, терпя всякие лишения. Родители разорились на 1 руб. 30 на лакированные туфли. К удивлению моих родителей, которые думали, что после поступления в школу одевать меня не нужно, им пришлось сшить…»
Классовый состав в нем был очень пестрым. «Дело о представлении ведомости о числе учащихся в Императорском Санкт-Петербургском Театральном училище за 1858 год» содержит сведения о том, что обучаются 144 человека. Из них детей из семей артистов 17, придворнослужителей — 12, мещан — 40, чиновников — 12. Незаконнорожденных детей среди них 35, а четыре воспитанника происходят из высшего сословия купцов, чего прежде не было в практике. Детей ремесленников, вольноотпущенных, нижних воинских чинов было совсем немного.

Царица вариаций. Немного о Вагановой. http://galkoval.livejournal.com/51117.html часть Вторая
Царица вариаций. Немного о Вагановой. http://galkoval.livejournal.com/51298.html часть Третья